Привилегия упасть

      Тишина мотельного номера после того, как Хлоя наконец погрузилась в тяжёлый, прерывистый сон, стала для Макс невыносимой. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как её мысли громче любого уличного шума твердят одно и то же: Нейтан совсем один в Сиэтле. Уоррен ещё не прислал никаких данных, ожидание превращалось в пытку. А что, если с Нейтаном что-то случилось? Что, если он не просто сбежал, а попал в беду из-за тех улик, что забрал из студии? Или из-за неё самой?       Она не могла просто сидеть и ждать, ей нужно было действовать. Хлоя, конечно, была права в своей прагматичной жестокости — они не знали, где он, и поиски вслепую были безумием. Но это было безумие, на которое Макс была готова. Потому что альтернатива — представить его лежащим где-нибудь в переулке, пока она сидит в безопасности, — была хуже.       Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, она встала, надела кроссовки и куртку. Свой старый плёночный фотоаппарат она взяла с собой почти машинально, как талисман, как часть себя. На клочке бумаги она нацарапала: «Хлоя, я вышла подышать. Не волнуйся. Вернусь скоро. М.» Это была полуправда, но иного выхода не было. Хлоя бы её не отпустила.       Ночь в Сиэтле была холодной и влажной, небо затянуто низкой облачностью, отражавшей оранжевое освещение городских огней. Макс вышла на почти пустынную улицу и на мгновение замерла в нерешительности. Куда идти? Она знала только одно — адрес того самого съёмного домика в жилом квартале, в котором ни видели его во время слежки.       Дорога до того квартала заняла почти сорок минут быстрой, почти бегущей ходьбы. Тихие улицы с рядами небольших, похожих друг на друга домиков казались вымершими. Дом стоял в темноте, ни одним огоньком не выдавая присутствия жизни.       Макс остановилась у калитки, сердце колотясь так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всей улице. Она подошла к двери и, затаив дыхание, постучала. Сначала робко, потом увереннее. В ответ — лишь плотная, безразличная тишина из-за тонкой деревянной створки. Она приложила ладонь к стеклу рядом с дверью, пытаясь разглядеть что-нибудь в кромешной тьме прихожей. Ничего. Ни куртки на крючке, ни обуви у порога.       Она обошла дом, заглядывая в другие окна, но везде была та же мёртвая темнота и пустота. Оконные рамы были закрыты изнутри, но через щели не пробивалось ни звука, ни намёка на чьё-либо присутствие. Он ушёл. Или не возвращался сюда с самого утра.       Разочарование, острое и горькое, подступило к горлу. Она так надеялась… На что? Что он откроет дверь? Что они смогут поговорить? Это было наивно и глупо. Но пустота дома ощущалась как физический удар, она осталась ни с чем.       Отчаявшись, она уже повернулась, чтобы уйти, но её взгляд, выхватывающий любую деталь, упал на тротуар прямо перед калиткой соседнего дома. В тусклом свете фонаря на сером, мокром асфальте выделялись несколько небольших, тёмных, почти чёрных пятен, размытых дождём, но всё ещё отчётливых. И чуть дальше, на узкой полоске земли между тротуаром и забором, трава была неестественно примята и сломана, образовав небольшой, но заметный провал, как будто кто-то тяжёлый упал или был брошен туда.       Кровь на асфальте. Смятая трава.       Лёд пробежал по её спине. Она медленно опустилась на корточки, не касаясь земли, и её взгляд стал аналитическим, цепким, каким бывал только в поисках кадра. Это была не просто случайная помятость и не пятно от машины. Картина была ясной и безмолвно кричащей: здесь кто-то упал. Сначала на тротуар, оставив кровь, а потом, возможно, отполз или был оттащен к забору, примяв траву. Ничего больше — ни личных вещей, ни явных следов борьбы. Только эти немые, ужасающие следы.       Он не просто ушёл, здесь что-то случилось с ним. Несчастный случай? Падение? Но пятна крови были слишком локализованными, а трава примята слишком сильно для просто поскользнувшегося человека.       Макс поднялась, чувствуя, как ноги стали ватными. Она оглядела тихую, спящую улицу, и теперь каждый тёмный окно, каждый силуэт забора казались потенциальными свидетелями или соучастниками. Он исчез, и его исчезновение было отмечено молчаливым насилием, запечатлённым в пятнах на асфальте и сломанной траве. Она осталась одна в ночи с этой новой, беззвучной уликой и с нарастающим ужасом от понимания, что всё гораздо серьёзнее и опаснее, чем она могла предположить. Теперь она искала не просто человека, скала жертву. И следы вели в никуда.       Следы на асфальте и неестественно смятая трава горели в её сознании ярким и тревожным образом, как единственная улика в безмолвном деле об исчезновении. Но куда он мог пойти после того, как поднялся с этого холодного тротуара? Больница казалась логичным, но слишком публичным и уязвимым местом для него, а обращение в полицию было полностью исключено его натурой и прошлым. К друзьям? Их у него не было, если не считать её, а он даже не знал, где она находится. Оставался лишь самый жалкий и вероятный вариант — он бродил где-то в ночном городе, раненый, одинокий и, возможно, не до конца осознававший тяжесть своего состояния, движимый лишь инстинктом найти хоть какое-то укрытие.       Эта мысль сжимала её внутренности холодными тисками, и она провела остаток ночи в почти бессмысленном, отчаянном кружении по холодным и пустынным улицам Сиэтла, проверяя тёмные подворотни, пустые круглосуточные кафе и даже скамейки в редких скверах, где мог прикорнуть бездомный, но везде её встречала лишь ледяная пустота и равнодушие спящего города. Её ноги онемели от усталости и холода, а в голове, помимо навязчивого образа Нейтана, теперь жила ещё и картина тех бурых пятен на асфальте, которые с каждой неудачной минутой поисков казались всё более зловещим предзнаменованием. Рассвет застал её на каком-то променаде у воды, где серое, тяжёлое небо медленно сливалось с свинцовой гладью залива, и она наконец осознала полную бесполезность своих усилий — Сиэтл был слишком большим, а его следы слишком хорошо растворились в ночи.       Она повернула обратно, двигаясь теперь не с целью, а просто потому, что нужно было куда-то идти, и её шаги сами привели её к знакомой забегаловке возле мотеля, из которой доносился запах свежесваренного кофе и жареного бекона. На последние деньги она купила два больших бумажных стакана с чёрным, обжигающим кофе и пару крошечных яблочных тарталеток, завернутых в салфетку, — жест, который казался одновременно смехотворным и необходимым, единственной попыткой привнести хоть каплю нормальности в тот хаос, в котором они оказались.       Когда она подошла к двери своего номера, её рука на мгновение замерла с ключом — внутри слышались резкие, нервные шаги и приглушённое, но отчётливое ругательство. Она вставила ключ, повернула и открыла дверь как раз в тот момент, когда Хлоя, уже одетая в натянутую наспех куртку и с диким, невыспавшимся взглядом, схватила со стола ключи от пикапа и сделала стремительный бросок к выходу, явно намереваясь ринуться на её поиски.       Они столкнулись в дверном проёме, и Хлоя замерла, её раздутые от недосыпа и тревоги глаза широко раскрылись при виде Макс, стоящей на пороге с кофе в одной руке и скомканным пакетиком с выпечкой в другой. В воздухе повисло тяжёлое, гулкое молчание, нарушаемое лишь их прерывистым дыханием.       — Где, еб твою мать, ты была? — выдохнула Хлоя, и её голос, обычно хриплый и уверенный, теперь звучал сдавленно и почти по-детски обиженно. — Я проснулась, а тебя нет, записка эта едва ли что объясняет, я уже думала…       — Я ходила к тому дому, — тихо перебила её Макс, протягивая один стакан с кофе, и её собственный голос был безжизненным и усталым. — Он был пуст, а на тротуаре рядом… там кровь, и трава примята, как будто кто-то лежал. Его там нет, Хлоя. Он исчез, и с ним явно что-то случилось, а я… я просто ходила кругами. Нашла только это. — Она подняла пакетик с тарталетками, и этот жест был таким жалким и неуместным, что у неё самой комок подкатил к горлу.       Хлоя медленно опустила ключи, взяла стакан, и её взгляд, всё ещё полный упрёка, смягчился, уступив место усталому пониманию и той же беспомощности, которую чувствовала Макс. — Боже, Колфилд, — прошептала она, отводя взгляд к запотевшему окну. — Ты могла сама нарваться на неприятности. В этом городе сейчас кроме нас гуляет кто-то ещё, кому мы явно не нужны. Заходи, закрывай дверь. Рассказывай всё по порядку. И давай этот твой жалкий завтрак, пока он не остыл окончательно. Похоже, день снова будет долгим.

***

      В просторной, выхолощенной до состояния музейного зала гостиной особняка Прескоттов царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием поленьев в гигантском камине и лёгким звоном хрусталя. Шон и Кэролин сидели в глубоких креслах у огня, между ними на низком столе стоял графин с коньяком цвета тёмного янтаря и два бокала. Они не разговаривали, каждый был погружён в свои мысли, которые, несмотря на всё, вращались вокруг одного и того же отсутствующего человека.       Кэролин держала бокал, но не пила, её взгляд был прикован к языкам пламени, которые отражались в хрустале, создавая иллюзию тепла, которого в комнате не было. В её ушах снова и снова звучали слова той девчонки, Макс Колфилд, сказанные с такой обжигающей простотой: Вы сами его таким сделали. Впервые за долгие годы этот выхолощенный, идеальный фасад её жизни дал трещину, и сквозь неё проглянуло нечто уродливое и настоящее — картина того, как они, шаг за шагом, год за годом, строили ту самую клетку, из которой их сын теперь пытался вырваться с такой отчаянной жестокостью.       — Знаешь, — её голос прозвучал тихо, нарушая многозначительное молчание, — я всё думаю… куда бы он мог податься? У него нет друзей, денег на счету, к которым у него есть доступ, немного. Он не глуп, найдет где-то угол. Может, он пытается вернуться к чему-то простому? К чему-то из того, что было до… всего этого.       Шон, не отрывая взгляда от огня, сделал медленный глоток коньяка. Его лицо в мерцающем свете выглядело усталым и непроницаемым, но в уголках глаз залегли глубокие морщины, выдавленные не столько возрастом, сколько постоянным напряжением. — Он просто бесится, Кэролин, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни беспокойства, лишь холодная, усталая констатация факта человека, просчитавшего все варианты. — У него истерика. Он пытается доказать себе, что может быть кем-то, кроме Прескотта. Пусть побегает, пусть поймёт, насколько сера и неудобна жизнь без того, что даёт это имя. Потом вернётся более сговорчивым.       — А если нет? — Кэролин повернулась к нему, и в её глазах, обычно таких же ледяных, как и у мужа, мелькнула тень чего-то, что могло быть паникой. — Что если он не просто бежит от нас? Что если он… вляпался во что-то ещё? С Джефферсоном? Тот ведь тоже исчез. Может… может, он знает, где Нейтан? Может, он его где-то держит? В том своём… месте.       Она не решалась назвать это место вслух, как будто сам факт его существования в их общем знании был грязным пятном на безупречном ковре. Но слово висело в воздухе: Проявочная.       Шон медленно поставил бокал. Мысль, ранее казавшаяся ему слишком мелодраматичной, теперь, в свете исчезновения обоих — и сына, и его бывшего куратора, — обрела зловещий вес. Если Джефферсон, загнанный в угол информационной атакой, решил сыграть в свою последнюю, больную игру… Кто мог быть лучшим «материалом», чем его самый проблемный, самый травмированный ученик?       — Возможно, — наконец произнёс он, и в его тоне появилась та самая, привычная Кэролин, деловая резкость, означавшая переход от размышлений к действию. — Стоит проверить. Если Джефферсон там, и если с ним Нейтан… это меняет расстановку сил.       Он не встал, лишь потянулся к своему телефону, лежавшему на столе, и набрал короткий номер. Разговор был лаконичным, лишённым эмоций: адрес, задача — проверить помещение, доложить о наличии людей и обстановке. Никаких объяснений, никаких вопросов. Механизм, годами отлаженный Шоном, пришёл в движение бесшумно и эффективно.       Ожидание заняло меньше часа. Когда телефон завибрил, Шон включил громкую связь, и в тишине гостиной прозвучал голос одного из его людей — ровный, безэмоциональный, но с лёгкой недосказанностью. — Объект проверен, сэр. Помещение пусто, признаков недавнего пребывания людей минимум. Никакого оборудования, никакой мебели, кроме голых стоек. Ни Джефферсона, ни… кого-либо ещё. Место выглядит заброшенным, вычищено под ноль.       Тишина, последовавшая за этим докладом, была гуще и тяжелее прежней. Шон медленно отключил связь. Он и Кэролин переглянулись, и в этом мгновенном взгляде промелькнуло редкое, полное взаимопонимание. Их худшие предположения оказались неверны, но истина, которая открывалась теперь, была ещё страшнее.       Проявочная — это логово, святилище, операционная база Джефферсона. И он её опустошил. Вычистил. Забрал всё, что могло быть уликой, что представляло ценность, исчез, как призрак. А их сын… исчез вместе с ним, но не как пленник в известном месте, а как часть этой новой, абсолютной неизвестности.       Внезапно идея о том, что Нейтан просто «побесится» где-то на дешёвых съёмных квартирах, показалась не просто наивной, а смертельно опасной иллюзией. Игра, в которую они все были втянуты, только что перешла на новый, непредсказуемый уровень, и фигуры с доски начали исчезать одна за другой. И теперь они, Шон и Кэролин Прескотт, сидели в своём неприступном особняке, понимая, что, возможно, окончательно потеряли не только контроль над ситуацией, но и последнюю ниточку к своему сыну.

***

      Комната Уоррена в общежитии Блэквелла походила на штаб операций параноика. На нескольких мониторах мигали строки кода, графики сетевой активности и окна с изолированными виртуальными средами. Файлы с карты памяти, присланные Макс, были разобраны по косточкам, но помимо тех самых злосчастных фотографий Нейтана и примитивного текстового файла от Джейкоба, они, казалось, не содержали ничего. И всё же что-то не давало Уоррену покоя. Опытный глаз, привыкший видеть не просто данные, а их структуру, улавливал странную… чистоту. Слишком чистую для файлов, записанных на дешёвую карту дешёвой камеры полупрофессионалом. Это был парадокс: дрожащие, любительские снимки, но их цифровая оболочка не содержала обычного мусора — лишних метаданных, следов программ, случайных временных отметок. Как будто кто-то уже поработал с ними, причём поработал очень хорошо.       Мысль о том, что в файлах может быть скрытый слой, стеганография или зашифрованный контейнер, не давала ему уснуть вторую ночь. Он пытался применить все известные ему методы анализа, но наталкивался на стену — если там и было что-то, то создано это было руками профессионала, явно превосходящего его по навыкам. Ему нужен был другой взгляд. Нужен был кто-то, кто думал не как системный администратор или студент-программист, а как настоящий, чёрный хакер.       И такой человек у него был. Знакомый по онлайн-форумам, известный под ником «Глитч». Они никогда не встречались лично, общаясь только через зашифрованные каналы, но Уоррен знал его уровень. Он набрал сообщение, кратко изложив проблему: нужен взгляд на подозрительные файлы, возможное скрытое содержимое. Ответ пришёл почти мгновенно: «Приезжай, адрес пришлю. Материалы на своём железе.»       Дорога до скромного таунхауса на окраине Аркадии заняла полчаса. «Глитч» оказался парнем лет двадцати пяти, невысоким, с невыразительным лицом и быстрыми, точными движениями. Его «лаборатория» была завалена платами, проводами и корпусами старых серверов, гудевших ровным, низким хором. Никаких лишних слов. Уоррен передал ему образцы файлов на чистой флешке. Тот подключил её к своей системе — сборке из явно нелегальных компонентов, отрезанной от основной сети физическим разрывом.       Прошло несколько часов напряжённого молчания, нарушаемого лишь стуком клавиш и редкими, нечленораздельными восклицаниями «Глитча». Уоррен сидел на единственном свободном стуле, наблюдая, как на экранах мелькали шестнадцатеричные дампы, спектрограммы и графики энтропии — язык, на котором говорила сама информация, пытаясь скрыть себя.       — Ты был прав, — наконец произнёс «Глитч», не отрываясь от монитора. Его пальцы задвигались с новой скоростью. — Здесь есть контейнер, кастомное, хитрое шифрование поверх стандартного JPEG. Спрятано в мусорных секторах, маскируется под артефакты сжатия. Красиво, дорого и не для школьников.       — Можно вскрыть? — спросил Уоррен, чувствуя, как сердце забилось чаще.       — Можно попробовать атаковать через уязвимость в самом алгоритме шифрования. Он неидеален, есть петля, но нужно время и мощность. — «Глитч» запустил какую-то свою утилиту, и строки кода понеслись вниз водопадом.       Ещё час ушёл на перебор и анализ. Уоррен уже начал терять надежду, когда раздался резкий, триумфальный щелчок. — Есть! Мы выцепили лог! — «Глитч» развернул монитор. На экране был фрагмент системного журнала, вытащенный из недр зашифрованного контейнера. Среди технических данных выделялась одна строчка: IP-адрес. И временная метка, совпадающая с датой создания файлов на карте. Но самое главное — геолокация по этому IP указывала не на Аркадию.       «Глитч» свистнул. — Сиэтл, промзона. Этот IP принадлежит не провайдеру для домашек. Это что-то вроде выделенного сервера или хорошо защищённого частного узла. Кто-то в Сиэтле шифровал эти файлы, и это явно не ваш парнишка с камерой. Кто-то другой, кто получил сырые данные, обработал их, спрятал в них это… что бы там ни было… и, возможно, отправил дальше. Или оставил как маяк.       Уоррен впился взглядом в строку с IP. Сиэтл. Макс была в Сиэтле. Нейтан, судя по всему, тоже. И теперь выяснилось, что оттуда же велась профессиональная цифровая обработка улик против него. Это была не случайность, а часть схемы.       Он поблагодарил «Глитча», забрал флешку и все данные и почти бегом бросился обратно в общежитие. Ему нужно было связаться с Макс прямо сейчас. Он не стал звонить — слишком рискованно. Вместо этого он запустил защищённый мессенджер, который они использовали ранее.       Когда на экране появилось измученное лицо Макс, а за её плечом — хмурая тень Хлои, Уоррен, не тратя времени на предисловия, выпалил: — Макс, слушай, я кое-что нашёл. В тех файлах было скрытое шифрование. Мы вышли на IP-адрес, с которого это делалось, это в Сиэтле, промзона. Кто-то там, в Сиэтле, получил эти фотографии Нейтана, зашифровал их и, возможно, что-то ещё туда добавил. Это не дело рук вашего «Джейкоба», а человека на уровень выше. Это значит, что за всем этим стоит кто-то, у кого есть ресурсы и навыки. И этот кто-то — в том же городе, где вы сейчас.       Он видел, как бледнеют их лица на экране. — Это подтверждает, что всё это — не чья-то самодеятельность, — продолжал он, стараясь говорить чётко. — Это система, и она активна прямо сейчас. Ты должна быть осторожнее, чем когда-либо. И… и если Нейтан тоже там, он, возможно, ближе к эпицентру всего этого, чем мы думали.

***

      Запах бензина, дешёвого кофе и хлорки в туалете заправки был на удивление отрезвляющим. Нейтан умылся ледяной водой, смывая с лица остатки ночи, больницы и страха. В мутном зеркале на него смотрело знакомое, но изменившееся лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с новым, острым блеском в глубине зрачков. Боль в руке пульсировала тупым напоминанием, но теперь это была не просто боль — это был мотив.       Он купил самый большой стакан чёрного кофе и, глотая обжигающую горечь, направился в ближайший магазин одежды. Его собственная куртка и джинсы были грязными и пропахшими больницей. Он выбрал что-то простое, ничем не примечательное — тёмные штаны, простую толстовку с капюшоном, новую пару кроссовок. Переодеваясь в примерочной, он чувствовал себя как змея, сбрасывающая старую, испачканную кожу. Теперь он выглядел как любой другой молодой парень в городе. Анонимность была его новой броней.       Выбросив старую одежду в мусорный бак на углу, он снова растворился в утреннем потоке людей, медленно бредя без определённой цели, но с предельной концентрацией. Вопрос висел в воздухе, отчётливый и жгучий: Кто? Если отбросить отца и самого Джефферсона, оставался круг людей, связанных с тёмной стороной искусства Марка. Покупатели. Коллекционеры. Те, кто платил не за красоту, а за шок, за нарушение табу, за запечатлённое страдание. Для них Джефферсон был не просто художником, а поставщиком редкого, запретного товара.       И тогда, сквозь туман похмелья и боли, всплыло воспоминание, смутное ощущение — холодный зал, приглушённый свет, тяжёлый запах старых рамок и дорогого парфюма. Подпольная выставка в каком-то переоборудованном промышленном пространстве на окраине Сиэтла. Джефферсон притащил его туда, тогда ещё юного и податливого, сказав что-то вроде: «Посмотри, кто настоящие ценители. Те, кто понимает цену правды».       Там, среди мрачных полотен и фотографий, граничивших с документацией пыток — искажённые лица, жестокие сцены с животными, вещи, от которых обычный человек отвернулся бы с тошнотой, — он видел их. Мужчин и женщин в безупречно дорогих, но неброских костюмах. Они не ахали и не ужасались, оценивали. Обсуждали технику, композицию, «эмоциональную нагрузку», как будто смотрели на пейзажи.       И один из них — мужчина лет пятидесяти, с седыми, идеально подстриженными висками и холодными, голубыми, как лёд, глазами. Он подошёл к Джефферсону, они обменялись парой тихих фраз, и тогда этот мужчина посмотрел на Нейтана. Взгляд был не оценивающим, как на картину, а… заинтересованным, как на потенциальный экземпляр. Потом он улыбнулся — тонко, без участия глаз — и отошёл. Джефферсон тогда ничего не сказал, но Нейтан запомнил этот взгляд. Запомнил чувство, будто он не просто человек, а возможный объект в чьей-то коллекции.       Имя. Он не помнил имени, но помнил деталь — на лацкане пиджака у того мужчины была маленькая, почти невидимая булавка в виде стилизованного глаза с крыльями. Символ, логотип какой-то организации или частного клуба.       Если у Джефферсона были такие поклонники… и если Джефферсон сейчас в опале, под ударом Шона… Кто-то из них, желая «помочь» кумиру, устранить проблему (а Нейтан, сбежавший, знающий слишком много, определённо был проблемой), мог счесть уместным дать указание. Не убить — это слишком вульгарно и привлекает внимание, но проучить, запугать, сломать волю. Или, что ещё более извращённо, спровоцировать на какой-то отчаянный шаг, который стал бы… интересным зрелищем. Новым «экспонатом» для их больной коллекции.       Мысль была чудовищной, но она укладывалась в логику этого мира, который Нейтан знал слишком хорошо. Он остановился посреди тротуара, не замечая толчков прохожих. Ему нужно было имя. Или хотя бы узнать, что означает этот символ — глаз с крыльями. И для этого ему нужен был доступ к информации. Публичная библиотека? Интернет-кафе? У него был его телефон, но он не доверял ему сейчас. Нужно было чистое, анонимное устройство.       План начал формироваться в его голове, холодный и методичный. Сначала — информация, потом — возможно, наблюдение. Он больше не был жертвой или беглецом, он стал охотником, решившим выследить того, кто посмел на него охотиться. И первым шагом было вернуться в тот мир — мир теней и извращённых коллекций, — чтобы найти в нём своего обидчика.       Идея идти в публичную библиотеку показалась ему одновременно наивной и единственно верной. Наивной — потому что любые запросы, даже с публичного компьютера, можно отследить, если знать, за кем следить. Верной — потому что у него не было других вариантов. Его собственные ресурсы были ограничены, а платить наличными за информацию в каком-нибудь подпольном бюро означало светиться перед теми, кто, возможно, уже искал его именно таким путём.       Он выбрал центральную библиотеку, массивное современное здание из стекла и стали, где легко было затеряться среди студентов, бродяг и обычных горожан. Заплатив несколько долларов за час доступа к компьютеру наличными, он сел в дальнем углу зала, спиной к стене, чтобы видеть подходы.       Поиск по символу «глаз с крыльями» в контексте искусства, коллекционирования и оккультизма выдал тысячи бессмысленных результатов — от логотипов музыкальных групп до эзотерических форумов. Нейтан сузил критерии, добавив слова «частный клуб», «эксклюзив», «Сиэтл». И тут, среди ссылок на светские хроники пятилетней давности и статьи о закрытых аукционах, мелькнуло знакомое словосочетание: «The Aviary Club».       Статья была краткой, сухой и намеренно туманной. Упоминался «приватный клуб для ценителей редких искусств», базирующийся в Сиэтле, известный своими эксклюзивными, неафишируемыми мероприятиями. Ни адреса, ни имён, но в тексте упоминалось, что члены клуба носят отличительный знак — булавку с эмблемой «глаза Икара», символизирующего «полёт восприятия за границы дозволенного». Бинго.       «Глаз Икара». Крылья. Всё сходилось.       Дальнейший поиск по «The Aviary Club» упирался в глухую стену. Ни сайта, ни публичных фигур, лишь пара старых сообщений на форумах, полных слухов, — о баснословных суммах, о произведениях, которые никогда не увидят свет музеев, о своеобразных вкусах основателя. И одно имя, всплывающее как тень: «Элиас Вандермер».       Нейтан замер, уставившись на имя на экране. Элиас Вандермер. Филантроп, коллекционер, владелец тихой, но влиятельной инвестиционной фирмы. Человек с безупречной репутацией и, если верить намёкам в статьях, весьма специфическими приватными увлечениями. Именно его он видел тогда, на той выставке. Холодные голубые глаза, идеальные седые виски.       Если Вандермер был поклонником Джефферсона (а его присутствие на той выставке и его репутация «ценителя редких искусств» указывали на это), то он имел мотив. Джефферсон под ударом, его репутация и свобода под угрозой из-за атак Шона Прескотта. Ценный «поставщик» в опасности, а Нейтан — не только бывший протеже Джефферсона, но и сын человека, который этот удар наносит, и вдобавок — живая, ходячая проблема, знающая слишком много. Устранить Нейтана физически было бы слишком просто и грубо для такого человека, как Вандермер. Но спровоцировать его? Напугать? Сломать? Или, что ещё более изощрённо, направить его ярость против кого-то другого (против самого Джефферсона, например), наблюдая за этим как за спектаклем… Это было бы в духе коллекционера, ценящего «редкие искусства» и «полёт восприятия за границы дозволенного».       Нейтан откинулся на спинку стула, чувствуя, как холодная уверенность заполняет его, вытесняя остатки боли и сомнений. У него теперь было имя — Элиас Вандермер. И была теория, но она — ничто без доказательств и без понимания, что делать дальше. Он не мог просто прийти к нему в дом. Ему нужно было понять связь между Вандермером и тем самым наёмником в баре, нужно было найти слабое звено.       Он стёр историю браузера, вышел из библиотеки и растворился в дневной толпе, где каждый человек шёл по своим делам, не подозревая о тёмных реках, текущих под поверхностью их города. Теперь у него была цель, но путь к ней тонул во тьме. Выяснить распорядок, привычки, слабости человека вроде Вандермера — для этого нужны были ресурсы, которых у Нейтана не было. Он был отрезан от денег Прескоттов, от своих старых связей, от всего, что могло бы служить рычагом.       Мысль о том, чтобы найти помощь, мелькнула и погасла. У кого? Джефферсон? Враг. Отец? Равнодушный тиран. Доктор Джакоби? Слишком законопослушный, к тому же теперь, возможно, скомпрометированный Шоном. В голове, против его воли, возник образ Макс — её упрямый взгляд, её странная, тихая настойчивость. Но она была далеко, в Аркадии, в безопасности (он надеялся), и втягивать её в эту клоаку было бы худшим из всего, что он мог сделать. Он был ядовитым звеном, и его путь, каким бы тёмным он ни был, должен был оставаться его личным крестом. Его одиночество было не просто обстоятельством — оно было необходимостью, щитом для тех немногих, кого его яд ещё не затронул.       Но именно это осознание — что он абсолютно один в чужом городе, что за ним может идти охота со стороны могущественного извращенца, что единственный человек, который когда-либо смотрел на него не как на монстра или проект, находится за сотни миль, — наполняло его не отчаянием, а какой-то новой, мрачной силой. Ему не для кого было становиться лучше, не для кого было стараться. Ему оставалось только одно: быть оружием, острым, безжалостным и целенаправленным.       План начал формироваться в его голове, лишённый сантиментов, построенный на холодной логике хищника. «The Aviary Club» не имел публичного лица, но у таких клубов есть уязвимости — персонал, поставщики, второстепенные члены, которые любят похвастаться. Нужно было спуститься в ту часть Сиэтла, где тусуются те, кто обслуживает богатых и странных, — бармены эксклюзивных заведений, организаторы приватных вечеринок, арт-курьеры. Кто-то из них должен был что-то знать или слышать. А для таких разговоров нужны были деньги и правильный подход.       Нейтан потрогал карман, где лежала пачка наличных, оставшихся от его прежней жизни, — не много, но достаточно для нескольких взяток. Он повернул в сторону более богемных, дорогих районов города, где шикарные бары граничили с тёмными переулками, а его новая, анонимная одежда не вызывала бы подозрений. Он не знал, сколько времени у него есть, не знал, следит ли за ним уже кто-то, но он знал, что теперь он сам начал охоту. И первым шагом было найти того, кто видел крылатую булавку и запомнил лицо под ней.

***

      Информация от Уоррена повисла в номере мотеля тяжёлым, звенящим грузом. Профессиональное шифрование, IP в промзоне Сиэтла, кто-то, обладающий навыками и ресурсами, следил за Нейтаном, обрабатывал улики и теперь, возможно, наблюдал за ними самими. Это был уже не просто маньяк-художник или коррумпированный магнат. В игре появилась третья сила — цифровая, безликая и потому особенно пугающая.       — Значит, у нашего больного художника есть технарь, — хрипло констатировала Хлоя, закуривая у открытого окна, будто дым мог отогнать ощущение тотальной слежки. — Не просто фанатик с кулаками, а кто-то, кто умеет прятать информацию так, что даже твой бойфренд-гений едва разгрыз, мило. Просто ахуенно.       — Он не… — начала было Макс, но оборвала сама себя. Спорить о словах сейчас не было сил. Она смотрела на распечатку данных от Уоррена, где жирным был выделен район промзоны. — Значит, искать нужно там серверную или логово этого… технаря.       — В промзоне полно заброшек, подпольных цехов и контор, где не задают вопросов, — сказала Хлоя. — Мы можем прочёсывать их неделями и ничего не найти. Нам нужен проводник, кто-то, кто знает тамошние порядки.       Идея пришла почти сразу, родившись из обрывков прошлых разговоров и городских легенд, которыми иногда делился Уоррен. Они снова сели в пикап и отправились обратно в ту самую промзону, но на этот раз их целью был не конкретный ангар, а люди. Хлоя, с её умением втираться в доверие и говорить на языке улиц, взяла инициативу на себя. Она заходила в убогие закусочные, где кормились водители грузовиков и ночные рабочие, в мастерские с грязными окнами, покупала пачку сигарет и заводила разговор ни о чём, постепенно переводя его в нужное русло: цифровые следы, хакеры, тайные серверы.       Большинство пожимали плечами или отмахивались, но в одной из мастерских по ремонту аудио-аппаратуры, где воздух пах паяльником и старым винилом, пожилой мастер с умными, уставшими глазами задержал взгляд на Хлое чуть дольше обычного.       — Вы про Сову, что ли? — пробурчал он, не отрываясь от платы.       — «Сову»? — переспросила Хлоя, делая вид, что это что-то знакомое.       — Ага. Призрак, легенда. Говорят, он тут иногда появляется, если нужно помочь с «проблемными» данными. Никто его в лицо не видел. Голос искажает, платит наличными, всегда правильно, но он не из наших, — мастер махнул рукой в сторону грязных окон, за которыми виднелись трубы и склады. — Он из ихних. Из тех, кто в центре, в стеклянных башнях, пьёт дорогой виски и взламывает банки для развлечения. Сюда приходит, когда ему нужно что-то спрятать или когда тут есть оборудование, которого нет «там» или когда экспериментирует с какими-то своими грязными схемами.       Макс, стоявшая в дверях, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Сова», призрак, хакер, играющий в опасные игры на территории промзоны. Это идеально ложилось в профиль того, кто мог работать на такого человека, как Джефферсон. Кто-то, кому скучно, у кого есть деньги, навыки и вкус к запретному.       — Где его искать? — спросила Хлоя, положив на прилавок купюру поверх стоимости сигарет. Мастер посмотрел на деньги, потом на неё, и в его глазах мелькнуло что-то вроде жалости.       — Не ищите. Такие, как он, находят сами, если надо. А если нашли вас… — Он пожал плечами. — Но если уж очень надо… попробуйте клубы в Бэлтауне. Не те, где тусуется молодёжь, а те, где тихо, темно и где один виски стоит как твой дневной заработок. Он любит наблюдать. Говорят, иногда оставляет… загадки, находки для тех, кто достаточно умён, чтобы их заметить.       Выйдя на улицу, они молча сели в машину. Новый ориентир был одновременно и прорывом, и тупиком. «Сова» был не человеком, а мифом. Охота на миф — занятие безнадёжное.       — Богемный центр, — прошептала Макс, глядя на небоскрёбы делового района, видневшиеся вдали за грудой промзонных труб. — Человек при деньгах, со скуки или из убеждений помогающий маньякам или создающий свои собственные игры. Мы ищем игрока, который даже не обязан быть на поле.       — Значит, нужно выманить его на поле, — заключила Хлоя, завела двигатель. — Если он любит загадки и наблюдение… может, пора сделать что-то, на что ему будет интересно смотреть? Что-то, что нарушит его красивые, чистые схемы.       Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисла опасная, безрассудная идея. Если они не могут найти «Сову», может, стоит заставить «Сову» найти их? Создать достаточно громкий, странный и привлекательный для больного ума цифровой всплеск именно в том районе промзоны, откуда шёл IP. Стать приманкой в той самой игре, в которой они до сих пор были лишь пешками. Это было безумием, но стало единственным движением вперёд, которое они сейчас видели.       Идея висела в воздухе салона пикапа, хрупкая и отчаянная, как стеклянная пуля, требующая не просто смелости, но и точности, которой у них не было. Как именно можно создать целенаправленный цифровой всплеск, способный привлечь внимание параноика-хакера, а не просто принести кучу проблем от властей или местных криминальных элементов? Макс думала образами и символами, ее разум выстраивал не логические цепочки, а скорее монтажные листы, где следы на асфальте соседствовали со строками кода, а Хлоя, в свою очередь, мыслила категориями прямого действия и грубого, но эффективного вторжения в чужое пространство.       — Ему нужна не просто активность, ему нужна загадка, которая будет адресована лично ему, — проговорила Макс наконец, ее взгляд упал на старый фотоаппарат, лежавший у нее на коленях, который был немым свидетелем всего этого бардака. — Мы должны отправить сообщение, которое покажет, что мы не случайно наткнулись на его следы, а целенаправленно их ищем и уже кое-что знаем, что мы бросаем вызов именно ему, а не просто суетимся в темноте.       — И что, ты предлагаешь нарисовать ему сову баллончиком на стене того здания? — съязвила Хлоя, но в ее голосе не было привычной колючей насмешки, лишь сконцентрированное, почти болезненное внимание к самой задаче, потому что альтернативы у них действительно не оставалось.       — Нет, не физически, — Макс покачала головой, ее пальцы бессознательно обхватили корпус камеры. — Уоррен вытащил конкретный IP. Если этот «Сова» действительно параноидальный гений, который шифровал файлы для Джефферсона или для кого-то еще, он наверняка следил за активностью того сервера и, возможно, продолжает мониторить саму сеть или точку доступа, даже если оборудование уже вывезли. Нам нужно создать рядом с этим местом цифровую аномалию, нечто, что будет прямой отсылкой к тем самым зашифрованным файлам про Нейтана — что-то вроде псевдопопытки взлома или оставленного цифрового послания, граффити на его личной стене, которое он не сможет проигнорировать.       Хлоя медленно кивнула, прикуривая новую сигарету от старого окурка, и ее лицо в сизом дыму стало похоже на лицо стратега, рассматривающего карту минного поля. — Значит, нам нужно физически быть рядом с источником того старого сигнала и с помощью какого-то устройства создать этот самый целевой «шум». Вопрос в том, есть ли у нас это устройство и нужные навыки, потому что твой технический гений сейчас далеко, а я в таких тонкостях не сильна.       — Уоррен говорил, что сервер, скорее всего, уже вычищен или перенесен, — тихо напомнила Макс, — но физическое место, сама сетевая инфраструктура, точка входа — она осталась. Если этот тип действительно одержим контролем, он мог оставить какую-то заглушку или просто наблюдать за самой точкой, и наша задача — создать там поддельный пакет данных, что-то вроде цифрового кличка, который будет содержать отсылку к тому, что мы нашли. Проблема в том, что мы понятия не имеем, как это технически сделать.       Они понимали, что балансируют на грани между отчаянной авантюрой и чистым безумием, но стоячая вода бездействия казалась им теперь куда более страшной и губительной, чем рискованный шаг вперед в неизвестность. — Тогда сначала просто едем и смотрим на это место своими глазами, — решила Хлоя, резко выбрасывая окурок в открытое окно и хватаясь за руль. — Может, нам хоть какая-то зацепка попадется — вывеска, название фирмы-прикрытия, брошенное оборудование, хер знает что. А уж потом будем думать, как оставить этому призраку нашу визитную карточку, чтобы он знал, что за ним тоже могут прийти.       Они снова углубились в лабиринт промзоны, теперь уже не как преследователи, а как охотники, пытающиеся выследить другого, невидимого хищника, расставляя капкан из собственного замешательства и надежды на то, что их собственная незащищенность может стать не слабостью, а неожиданной приманкой.