Привилегия упасть

      Ночь над заливом была темной и бархатной, лишь разорванной желтыми отражениями огней города на черной, неподвижной воде. Макс бродила по набережной, прижимая к груди бутылку шампанского, вынесенную из мини-бара в их апартаментах. Она пила, чтобы заглушить гул в ушах, смесь музыки, голоса того мужчины, слов Нейтана и собственного, отчаянно стучащего сердца. Каждый глоток холодной, игристой кислоты был маленьким бунтом против правил, против маскарада, против необходимости быть кем-то другим.       Бутылка опустела наполовину, когда ее ноги, запутавшись в собственной тени или в неровностях старой брусчатки, предательски подкосились. Она шлепнулась на колени и ладони с таким звонким стуком, что, казалось, его должно быть слышно на другом берегу залива. Боль, острая и жгучая, пронзила сбитые колени и ладони. Бутылка вырвалась из ее рук и покатилась по камням с жалобным, пустым перезвоном.       — Ах ты, черт… Блять! — вырвалось у нее громко, с той самой грубой, животной яростью, которую она никогда не позволяла себе на людях. Слезы боли и унижения подступили к глазам. Она, сидя на мокрых камнях, с остервенением стала поднимать рукава толстовки и штанины спортивных брюк, которые надела вместо дурацких юбки и блузки, осматривая кровавые ссадины на коленях и красные, ободранные ладони. Она была одна, пьяна, в синяках, и мир казался огромной, несправедливой машиной, созданной только для того, чтобы причинять ей боль.       — Похоже, бутылка оказалась крепче, чем кажется.       Голос прозвучал рядом, спокойный, почти дружелюбный. Макс вздрогнула и резко подняла голову. Рядом стоял молодой человек. Он был в дорогом, но неброском темно-сером свитере, новых кроссовках, которые выглядели так, будто их только что достали из коробки, и простых черных джинсах. В руках он держал ее бутылку, поднятую с земли. Его лицо было приятным, но ничем не примечательным — такие лица забываешь через пять минут после встречи. Но глаза… глаза были внимательными, аналитическими, но в них не читалось ни насмешки, ни опасности. Скорее, легкая озадаченность.       — Кажется, вы что-то уронили, — сказал он, протягивая ей бутылку.       Макс, все еще сидя на земле, неуверенно взяла ее. Ее мозг, затуманенный шампанским и адреналином падения, с трудом обрабатывал ситуацию. Он не источал угрозу, не походил на охранников, на богатых зазнаек с вечеринки, он выглядел… нормально, как просто человек, гуляющий ночью. — Спасибо, — прохрипела она, отводя взгляд, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки поверх жара от алкоголя.       — Вам помочь подняться? — он сделал легкое движение вперед, но не навязчиво, давая ей пространство для выбора.       — Нет, я… я сама, — она отмахнулась и, кряхтя, поднялась на ноги, ощущая, как ссадины на коленях пылают. Она отряхнула руки о брюки, оставив на ткани грязные разводы.       — Вы здесь одна? Ночью? И… в таком состоянии? — его вопрос прозвучал с легкой, почти отеческой обеспокоенностью. Он констатировал очевидное: пьяная девушка одна на пустынной набережной — это не норма.       Макс, отхлебнув из бутылки больше по инерции, чем от жажды, пожала плечами. — День плохой. Очень. Просто… захотелось воздуха. — Она не стала врать, просто опустила взгляд на свои разбитые ладони. Говорить подробности этому незнакомцу не было ни сил, ни желания.       Молодой человек смотрел на нее, и внутри него происходила странная, несвойственная ему переоценка. Со слов Джефферсона и из досье Макс Колфилд была «идеальным экземпляром»: чувствительная, наблюдательная, с глубокими внутренними конфликтами, привязанностью к поврежденному субъекту — идеальная кандидатка для превращения в шедевр страдания. На вечеринке он видел в ней именно это — хрупкий, эстетизированный объект страха и отчуждения.       Но сейчас, под тусклым светом уличного фонаря, с веснушками, проступившими на бледной, перекошенной от боли и выпивки физиономии, со спутанными от ветра волосами, выбивающимися из-под капюшона толстовки, с этими детскими, ободранными коленками… она была другой. Она была просто девушкой. Очень молодой, очень пьяной, очень несчастной и очень глупой, раз пошла одна ночью гулять в таком виде. В ее проклятиях, когда она падала, не было театральности. В ее смущении сейчас не было кокетства. Была простая, человеческая беспомощность и раздражение на саму себя.       И от этого… он оторопел. Его мозг, привыкший все разбирать на составляющие, анализировать мотивы, прогнозировать реакции, вдруг столкнулся с чем-то слишком простым и слишком реальным. Он проникся в том смысле, в каком проникаются, увидев щенка, попавшего под дождь. Мимолетное, нелогичное чувство… почти что жалости и уважения к этой немой, пьяной стойкости.       — «Плохой день» — это сильно сказано, — заметил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучал оттенок чего-то, похожего на понимание. Он сам редко имел «дни» в привычном понимании, его существование было потоком данных и задач, но концепция была ему знакома. — На набережной ночью, впрочем, он может стать еще хуже. Все-таки здесь темно, холодно, и не все, кто гуляет здесь, такие безобидные, как я.       — Я… я просто посижу тут немного, — пробормотала Макс, снова опускаясь на холодный парапет, уже более осторожно. Ей не хотелось, чтобы он уходил, его присутствие почему-то стало странным успокоением. Он не требовал ничего, не задавал лишних вопросов, просто был тут, как нейтральный элемент в ее хаотичном мире.       — Место для сидения, надо сказать, не самое удачное, — он прислонился к тому же парапету, но на почтительном расстоянии, достаточном, чтобы не нарушать ее границы, но и не казаться равнодушным. Он смотрел на воду, давая ей время прийти в себя. — Вы не из тех, кто часто так… выплескивает проблемы наружу?       Макс фыркнула, приложившись к бутылке снова. — Обычно я их фотографирую. Пытаюсь, по крайней мере. А сегодня… сегодня все пошло наперекосяк. Со всеми сразу. — Алкоголь развязал ей язык. С этим тихим, внимательным незнакомцем было легче, чем с Нейтаном, с его ледяными взглядами и взрывами ярости, или с Хлоей, с ее едкой, но верной поддержкой. Здесь не было истории, долга или ожиданий.       — Фотографируете? — в его голосе промелькнул неподдельный интерес. — Что, например?       Тишина после его слов повисла почти уютно. Макс, поддавшись странному порыву откровенности под действием алкоголя и этой невероятно спокойной ауры незнакомца, вдруг заговорила. Не о сегодняшнем кошмаре, а о чем-то настоящем, глубоком, своем.       — Вот, например, — ее голос стал тише, но тверже, — я фотографировала котенка, маленького, белого, с одним рыжим ухом. Его звали Бонго. Его Хлое, моей подруге, подарил отец, точнее, он просто принес его в коробке, когда она была совсем маленькой. У него были такие глаза… спокойные, знающие, как будто он прожил сто жизней и теперь просто наблюдал за нашим дурацким миром, греясь на солнце. — Она замолчала, глядя на темную воду, но в ее взгляде светилось что-то теплое. — Этот кадр… в нем не было ничего особенного, просто кот на подоконнике, в луче света, но для меня там был целый мир. Там была ее история, ее детство, кусочек чего-то постоянного в ее вечно рушащейся жизни. Там был смысл.       Она повернулась к нему, ее глаза в полутьме казались огромными. — Я фотографировала трещины на старых ступенях библиотеки, тени от деревьев на асфальте после дождя даже… даже скомканную фольгу от шоколадки в луже. Все это казалось мне живым, все это что-то значило, что-то рассказывало. А сейчас… — она махнула рукой в сторону огней отеля, — сейчас я фотографирую только собственную ложь. И это не составляет никакого смысла.       Молодой человек слушал, впитывал. Его аналитический ум, привыкший раскладывать речь на составляющие — намерения, уязвимости, потенциальные рычаги давления, — вдруг отключился. Он слушал содержание: историю про котенка, про трещины, про смысл в мелочах. Его собственный мир был построен из абстракций: коды, алгоритмы, цифровые следы, психологические профили. Люди в нем были наборами данных, переменными в уравнениях. Макс же говорила о мире тактильном, эмоциональном, полном неуловимых, не поддающихся оцифровке значений. О мире, где ценность имело не то, как можно использовать объект, а то, что он значил для кого-то.       Он смотрел на ее профиль, на веснушки, на упрямый изгиб губ, и внутри него что-то щелкнуло, словно какой-то незримый переключатель. Он вдруг с болезненной ясностью осознал, что все эти годы, строя свои идеальные системы, он забыл, что за каждым пикселем на экране, за каждой записью в базе данных стоит живой человек со своей историей про котенка, со своими сбитыми коленками и плохими днями, со своей способностью находить смысл в скомканной фольге.       Он виновато проникся ей, всеми, кого он рассматривал как пешки. Его холодный, расчетливый фасад дал трещину, и сквозь нее прорвалось незнакомое чувство — что-то вроде стыда и жажды искупления. Жажды прикоснуться к той реальности, о которой она говорила.       — Выпьешь со мной? — вдруг спросила Макс, встряхивая пустую бутылку. Ей не хотелось, чтобы эта странная, тихая беседа заканчивалась. С ним было легко, безопасно, как с кем-то, кто не является частью ее кошмара.       — Я… — он начал отказываться по привычке, но слова застряли. План Джефферсона, Вандермер, их цель — все это внезапно показалось ему бесконечно далеким, искусственным, чужим. Ему, впервые за много лет, захотелось не думать, не рассчитывать. Захотелось просто быть, выпить, послушать еще про ее котят и трещины. Почувствовать то, что он упускал, зарывшись в свои экраны. — Да. Выпью.       Он увидел, как в ее глазах вспыхнул слабый, но настоящий огонек. — Знаешь что? — сказала она, и в ее голосе прозвучала тень былой, довоенной (до-Нейтановой) жизни. — Я тут училась в средней школе, не в этой шикарной части города, конечно. И у нас было место… парк, и магазинчик в двух кварталах, где старшеклассники покупали дешевое вино. И мы просто шли туда, на газон, и сидели до темноты, болтая ни о чем. Ни о смысле жизни, ни о проблемах, просто… болтали, смеялись.       Она посмотрела на него с вызовом, как будто проверяя, не посчитает ли он это глупым. — Сейчас там, наверное, уже темно и пусто, но… может, сходим? Только вино придется купить подороже, — она криво улыбнулась, кивая на свой дорогой отель. — У меня есть деньги.       «Сова» смотрел на нее, и внутри него боролись два человека. Один — холодный архитектор кошмара, который видел в этом идеальную возможность: изолировать цель, узнать больше, возможно, даже ускорить реализацию плана. Другой — тот, кто только что слушал про котенка Бонго и чувствовал, как что-то давно замерзшее внутри начинает оттаивать.       Победил второй, не по расчету, по желанию. — Хорошая идея, — сказал он просто. — Покажи дорогу. Просто болтать на газоне с вином... Звучит довольно адекватно.       Он сказал «адекватно», потому что не знал других слов для такого простого, человеческого предложения. И пока они шли — она, слегка пошатываясь, но с новым энтузиазмом в глазах, он — молчаливый, погруженный в странные, новые для себя мысли. Он нашел напоминание о том, что такое — быть человеком. И это напоминание сидело рядом с ним, терло ободранную ладонь и рассказывало, как в восьмом классе они с подружкой украли яблоко с соседского дерева и потом боялись, что их посадят. Он слушал, и мир вокруг, обычно сведенный к данным и угрозам, вдруг обрел цвета, запахи и простые, глупые истории. И ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. Никогда.       Магазин, в который они зашли, был крошечным, круглосуточным и продавал вино по завышенным ценам туристам и таким вот полуночным гулякам. Макс, к удивлению «Совы», выбрала не самое дорогое, а бутылку простого, полусладкого красного — «Что-то знакомое», — пробормотала она, и он лишь кивнул, расплачиваясь наличными, которые были у него с собой, как и все, всегда наготове.       Парк оказался в десяти минутах ходьбы. Немного запущенный парк с высокими старыми деревьями, темными аллеями и пустыми, скрипучими качелями. Газон, на который она указала, был уже пожелтевшим, подернутым ночной влагой. Здесь действительно никого не было. Только они, далекий гул города и редкие крики ночных птиц где-то в кронах.       Они сели, прислонившись спинами к стволу огромного дуба. Макс открыла бутылку, отпила прямо из горлышка и протянула ему. Он, после секундной паузы, взял ее и сделал глоток. Вино было теплым, сладковатым и совсем не таким, к чему он привык, но в этом была своя прелесть. Простота.       Он ждал, что она снова заговорит о фотографиях, но она просто сидела, запрокинув голову, глядя на клочок неба между ветвями.       — Знаешь, самое странное, — сказала она наконец, ее голос звучал приглушенно, будто она говорила с собой, — что я сейчас, наверное, должна бояться. Сидеть тут с незнакомцем, ночью, в парке, но я совсем не боюсь. Как будто… как будто ты не отсюда, не из этого моего кошмара.       «Сова» почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Горькая ирония ее слов была слишком точной. Он был самой сутью ее кошмара, и в то же время… сейчас он был просто парнем на газоне, который слушает.       — Может, потому что я тоже сегодня хотел сбежать, — сказал он тихо, и это была чистая правда, хоть и с совсем другим подтекстом. — От всего... От обязанностей, ожиданий.       Она повернула голову, изучая его в темноте. — А от кого ты сбежал? От семьи? Работы?       — От всего сразу, — уклонился он. — Моя «работа»… она не оставляет места для таких вещей, как просто выпить вина на газоне, для разговоров ни о чем.       — Это грустно, — просто сказала Макс. — Потому что иногда «ни о чем» — это и есть все. Как в тех трещинах на асфальте. В них больше правды, чем в куче глянцевых фотографий.       Она снова взяла бутылку, отпила и протянула ему. — А у тебя есть что-то, что греет душу? Что-то простое? — спросила она.       Он задумался. Что у него было? Успешно взломанный сервер? Элегантный код, закрывающий лазейку в системе? Холодное удовлетворение от того, что все кусочки пазла встали на место? Все это было связано с контролем, с властью, с искусственным интеллектом его творений. Ничего простого, ничего человеческого.       — Нет, — честно признался он. И этот ответ отозвался в нем непривычной пустотой. — Кажется, я это… пропустил.       — Значит, надо наверстывать, — сказала Макс с такой детской, пьяной убежденностью, что ему захотелось улыбнуться. — Вот, например, смотри. — Она указала на огонек светлячка, мелькнувший в траве неподалеку. — Совершенно бесполезная штука, светится просто так, никакого смысла. Но красиво, правда?       Он смотрел на мерцающую точку в темноте. Да, красиво. Бессмысленно и красиво. И в этой бессмысленности была какая-то чистая, неоспоримая ценность. Ценность, которую нельзя вписать в алгоритм, нельзя использовать, нельзя продать. Ее можно только видеть и чувствовать.       — Да, — согласился он. — Красиво.       Они допили бутылку почти до дна, попеременно передавая ее друг другу. Макс рассказывала о своей первой пленочной камере, о том, как боялась испортить кадр, о запахе проявителя в школьной фотолаборатории. Он слушал, и его внутренний мир, обычно такой упорядоченный и безэмоциональный, наполнялся странными, новыми ощущениями. Теплом вина в желудке, шершавой корой дерева за спиной, тихим, доверительным тембром ее голоса.       И чем больше он слушал, чем дольше смотрел на это несовершенное, живое, уязвимое лицо, освещенное лишь отблесками городского света, тем яснее становилось решение. Оно кристаллизовалось в его сознании, словно простая, неопровержимая истина.       Он не может отдать ее Джефферсону, не может позволить Вандермеру превратить ее в очередной «оригинал». Не может допустить, чтобы ее хрупкий, наполненный простыми смыслами мир был раздавлен их больной, извращенной эстетикой, потому что, уничтожив ее, они уничтожат последнее напоминание о том, что в мире еще есть что-то настоящее, что не поддается контролю и не имеет цены.       Он должен был их остановить ради спасения ее как… как человека. Как той, кто показала ему светлячка в траве.       Бутылка опустела. Макс зевнула, ее веки отяжелели. — Мне, наверное, пора, — сказала она неохотно. — Они наверняка уже заметили, что я сбежала. Будут искать, ругаться.       — Кто «они»? — мягко спросил он, хотя прекрасно знал ответ.       — Друзья, — уклонилась она. — Сложные друзья.       Он кивнул и поднялся, протянув ей руку, чтобы помочь встать. Она взяла ее, и ее ладонь была маленькой и теплой в его руке. — Спасибо, — сказала она, встретившись с ним взглядом. — За компанию и за то, что не считаешь меня сумасшедшей.       — Спасибо тебе, — ответил он, и это тоже была чистая правда. — За… за вечер.       Они вышли из парка и медленно пошли в сторону огней, где возвышался «Беллами Лэйн». У самого входа в переулок, ведущий к служебному входу ее отеля, она остановилась. — На этом, наверное, все. Мне сюда. — Она указала большим пальцем за спину.       — Береги себя, Макс, — сказал он, и ее имя впервые прозвучало из его уст как обращение к живому человеку.       Она улыбнулась, коротко и грустно, развернулась и зашагала прочь, растворившись в тени арки. «Сова» стоял еще несколько минут, глядя в пустоту, где только что была она. В кармане его куртки ждал спутниковый телефон. Один звонок Джефферсону — и они могли бы взять ее здесь и сейчас. Чисто, быстро.       Вместо этого он достал обычный, «чистый» смартфон, который не был связан ни с одной из его операций, и нашел в памяти один номер. Он набрал его, поднес к уху.       — Привет, — сказал он, когда на том конце ответили. Это был голос его старого… знакомого, из мира, который он покинул много лет назад. — Да, я в городе. Нет, не по делу. Мне нужна информация и, возможно, помощь. Нет, не цифровая. Очень даже аналоговая.

***

      Предрассветный город был безжалостно пуст. Хлоя, с поднятым капюшоном и руками, засунутыми глубоко в карманы, носилась по безлюдным улочкам вокруг «Беллами Лэйн» как загнанный зверь. Она не могла никого спросить — даже намек на интерес к пропавшей девушке в таком месте мог привлечь внимание охраны Вандермера или, что хуже, самого «Совы». Она полагалась только на зрение и интуицию, сверля взглядом каждую темную подворотню, каждую скамейку в сквере, но Макс нигде не было. Она растворилась, как призрак.       Нейтан же провел несколько долгих, леденящих душу часов на набережной. Он шел вдоль кромки воды, его взгляд, острый и отчаянный, выискивал в темноте знакомый силуэт, спортивную одежду, следы на мокром песке. Он заглядывал под пирсы, подходил к каждой одинокой фигуре, замершей у парапета — но это всегда были незнакомцы, пьяницы или влюбленные парочки. Никаких следов борьбы, никаких оброненных вещей, никакой Макс. Как будто ее и правда никогда здесь не было.       Это осознание ударило его с новой, мучительной силой. Он ошибся. Он был так уверен, что знает ее. Что знает, куда она пойдет в момент отчаяния — к воде, к тишине, к месту, где можно спрятаться. Но он не знал. Он не знал, что она предпочтет темный парк открытой набережной. Не знал, что она будет пить дешевое вино с незнакомцем вместо того, чтобы просто сидеть и смотреть на волны. Он не знал ее. Все, что он знал — это ее страх, ее упрямство, ее способность видеть красоту во всем подряд. Но не ее привычки, не ее любимые места побега из детства, не то, что она делает, когда хочет «подышать».       Он пытался звонить. Десять, двадцать раз. Пока не вспомнил с леденящей душой ясностью, что ее телефон лежит в сумочке на тумбочке в номере. Мертвый, бесполезный кусок пластика. Она отрезала себя от них намеренно.       К рассвету, промокший, злой и опустошённый, он побрел обратно к отелю. Чувство полного, унизительного поражения грызло его изнутри. Он не смог защитить ее на вечеринке. Не смог найти, когда она пропала. Он был бесполезен.       У входа в «Беллами Лэйн» его уже ждала Хлоя. Она выглядела не лучше — ее лицо было серым от усталости, под глазами — синяки бессонницы, а во взгляде бушевала ярость, смешанная со страхом.       — Ничего? — спросила она, хотя ответ читался в его пустом взгляде.       — Ничего, — хрипло подтвердил он. — Как сквозь землю.       — Да блять! — Хлоя с силой пнула мраморный цоколь здания. — Значит, идем наверх, берем ее вещи, фото… что угодно, и едем в полицию. Черт с этой конспирацией, черт со всем.       — Полиция? — Нейтан горько усмехнулся. — И что мы скажем? «Пропала девушка, которую разыскивают маньяк-фотограф и богатый коллекционер, а мы сами в бегах»? Нас первым же делом запрут в психушку, а ее… — он не закончил. Картина была слишком ясна.       — Тогда что? Ждать, пока они ее пришлют нам по почте в коробке? — выкрикнула Хлоя, ее голос сорвался на визг.       Нейтан не ответил. Он просто толкнул тяжелую дверь, и они молча поднялись на лифте на свой этаж. В прихожей царила гробовая тишина. Хлоя первой вошла в их апартаменты, ее рука уже потянулась к выключателю.       Свет вспыхнул, и они оба замерли на пороге.       Посередине коридора, прямо на холодном паркете, лежала Макс. Она свернулась калачиком на боку, ее голова покоилась на согнутой руке, а в другой, расслабленной руке, она все еще сжимала за горлышко пустую бутылку дешевого красного вина с кричаще яркой этикеткой. Она была в тех же спортивных штанах и толстовке, на ногах — потрепанные кеды. Ее волосы растрепались, а на щеке и сбитом колене были видны засохшие полосы грязи и, возможно, крови. Она тихо, почти беззвучно посапывала, ее лицо в свете лампы казалось умиротворенным, по-детски беззаботным, в полном контрасте с их собственными искаженными от ужаса и злости лицами.       На несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Потом Хлоя выдохнула долгое, сдавленное: — Ты… блять… ебаная… — Она не могла подобрать слов. Просто стояла, трясясь от накопившегося за ночь адреналина, который теперь не находил выхода.       — Я ее убью, — прошипела она наконец, но в ее голосе не было злости, только запредельное облегчение, выливавшееся в гиперболу. — Я ее собственными руками прибью этой ее дурацкой бутылкой. Мы тут с ума сходили, а она… она валяется тут пьяная в стельку!       Нейтан не двигался. Он смотрел на спящую Макс, и в его груди бушевал ураган из противоречивых чувств: бешеное облегчение, что она жива, здесь, цела; сокрушительная злость за все часы страха и беспомощности; и какая-то странная, щемящая нежность к этому нелепому, грязному, пьяному созданию, которое нашло в себе силы не только сбежать, но и вернуться.       — Все, — Хлоя махнула рукой, ее энергия резко иссякла. — Я спать. Можешь ее на балкон выкинуть, чтобы проветрить, или в душ сунуть, включить холодную. Мне плевать. — Она развернулась и, пошатываясь, побрела в свою смежную комнату, хлопнув дверью.       Нейтан остался один. Он медленно подошел к Макс, присел на корточки рядом. От нее действительно пахло вином, дешевым и сладким, и пылью с улицы. Он осторожно высвободил бутылку из ее ослабевших пальцев и отставил в сторону. Потом взглянул на ее сбитые, испачканные колени, на ссадину на ладони. Он не стал ее будить. Не стал кричать, трясти, требовать объяснений.       Вместо этого он наклонился, просунул одну руку ей под колени, другую — под спину, и, собрав всю свою оставшуюся силу, поднял ее. Она весила совсем ничего. Ее голова бессильно упала ему на плечо, она что-то промычала во сне, но не проснулась.       Он пронес ее через гостиную в спальню и аккуратно уложил на огромную кровать, на ту сторону, где лежали ее вещи. Снял с нее грязные кеды и отбросил их в сторону. Потом накрыл ее одеялом, подоткнув края. Она повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и снова затихла, ее дыхание стало ровным и глубоким.       Он постоял над ней ещё минуту, глядя на ее спящее лицо, на рассыпавшиеся по подушке каштановые волосы, на ту самую веснушку у уголка глаза. Вся его злость куда-то испарилась, оставив после себя только глухую, всепоглощающую усталость и ту же самую мучительную неопределенность. Она вернулась, это было главное. А все остальное — ее побег, ее пьянство, ее секреты — они разберут завтра. Если завтра вообще наступит.       Он потушил свет в спальне, оставив только слабый отсвет из гостиной. Разделся до нижнего белья и футболки, забрался на свою половину кровати, лег на спину и уставился в потолок. Рядом тихо посапывала Макс, а где-то там, в ночном городе, возможно, все еще бродили те, кто хотел ее заполучить. Или уже строили новые планы. Но сейчас, в этой тихой комнате, на этой огромной, чужой кровати, они были вместе. Он, она, и тяжелое, невысказанное знание о том, что их хрупкий альянс треснул по всем швам, но пока еще держится. И завтра им придется его как-то латать. Или хоронить.

***

      Солнце, пробивавшееся сквозь полупрозрачные шторы, казалось издевательством. Оно било прямо в глаза, превращая голову Макс в раскаленный, пульсирующий шар из свинца и битого стекла. Каждый звук — шелест одеяла, гул кондиционера, даже собственное дыхание — отдавался в висках оглушительным гулом. Она открыла глаза и тут же застонала, накрывшись подушкой. Мир медленно, мучительно приходил в фокус: огромная чужая комната, запах дорогого белья и… перегара. Ее собственного. Память возвращалась обрывками: падение, незнакомец, парк, вино, тихий голос в темноте. И стыд. Густой, всепоглощающий, липкий стыд.       Рядом на кровати лежал Нейтан, он не спал. Лежа на спине, он уставился в потолок с выражением человека, прошедшего через все круги ада, но не получившего от этого никакого удовольствия. Тени под его глазами были фиолетовыми и глубокими. Когда Макс застонала, он даже не повернул головы, только веки его дрогнули.       — Ты пинала меня ногами пол-ночи, — произнес он хрипло, голосом, лишенным всяких интонаций. — И ругала Альфонсо.       Макс лишь прохрипела что-то невразумительное и попыталась зарыться глубже в подушку, желая раствориться. Из гостиной донесся звук открывающейся двери и голос Хлои, разговаривающей с кем-то за дверью. Потом запах — кофе, яичница, свежий хлеб. Он должен был манить, но у Макс желудок сжался в болезненный комок.       Хлоя появилась в дверях спальни, уже одетая в свои старые джинсы и майку, волосы собраны в небрежный пучок. Ее лицо выражало такую степень вселенской усталости и брезгливости, что это было почти комично.       — Вставайте, принцессы, завтрак сервирован, — произнесла она безжизненным голосом. — Я заказала все, что можно было заказать. Если вы не встанете, я съем все сама и умру от заворота кишок, и вам будет стыдно.       Она развернулась и ушла. Нейтан с глухим стоном поднялся с кровати и, не глядя на Макс, побрел в ванную.       Собрав всю свою волю в кулак, Макс выползла из-под одеяла. Ее тело болело везде — мышцы, суставы, и особенно голова. Она на ощупь нашла в гардеробной какую-то свою старую толстовку, надела ее поверх пижамных шорт и, как лунатик, поплелась в гостиную.       На огромном столе, действительно, был завтрак на троих. Кофе в термосе, апельсиновый сок, яйца-бенедикт, вафли, фрукты. Хлоя уже сидела с краю, уплетая яичницу с таким видом, будто это ее последняя трапеза перед казнью. Она демонстративно не смотрела в сторону Макс.       Макс опустилась на стул напротив, ее руки дрожали, когда она попыталась налить себе кофе. Она пролила половину. Хлоя фыркнула, но не подняла глаз.       Нейтан вышел из спальни, бледный, мокрый от умывания, в простой футболке и трениках. Он сел между ними, взял чашку и молча налил себе кофе. Атмосфера за столом была густой, как кисель, и токсичной, как ее собственное похмелье.       Минуты две они ели молча. Точнее, Нейтан и Хлоя ели. Макс просто ковыряла вилкой в яйце, боясь, что один вид еды вызовет новый приступ тошноты.       И тут Хлоя не выдержала. Она отодвинула тарелку, откинулась на спинку стула и уставилась на Макс. Ее взгляд уже не был обиженным, он стал изучающим, язвительным, живым. — Ну что, Колфилд? — начала она, и в ее голосе зазвучали знакомые, колкие нотки. — Как ощущения? Познакомилась с внутренним устройством общественных урн? Узнала, на какой вкус брусчатка на набережной?       Макс покраснела и опустила голову.       — Прайс… — начал Нейтан предостерегающе, но та проигнорировала его.       — Нет, нет, я серьезно интересуюсь! — Хлоя сложила руки на столе. — Потому что я, знаешь ли, провела ночь в образе ответственной взрослой тети, которая бегает по темным переулкам в поисках заблудшей овечки. А овечка, между тем, видимо, открыла для себя целый новый мир. Мир дешевого полусладкого. — Она кивнула на пустую бутылку, стоявшую у мусорного ведра, как вещественное доказательство. — «Калифорния Ред Бленд». Классика для старшеклассников и… отчаявшихся фотографов. Сильный выбор.       — Отстань, — прошипела Макс, закрывая лицо руками.       — О, нет, дорогая, я только начинаю! — Хлоя оживилась, ее усталость будто испарилась под наплывом саркастичного вдохновения. — Ты же обычно человек, который пьет разбавленное пиво на вечеринках и делает вид, что тебе весело. А тут такой прорыв! Ты хоть фотографировала этот свой героический путь? Название для фотовыставки я уже придумала: «От светских балов до бодуна: хроники ночного побега».       Нейтан, который до этого молча кушал, вдруг фыркнул. Звук был коротким, подавленным, но это определенно был смешок. Макс выглянула из-за пальцев и увидела, как уголок его губ дернулся. Это было невероятно. Нейтан Прескотт… улыбался. Нет, не улыбался. Почти улыбался. Издевательской, злой, но все же улыбкой.       — Тебе смешно? — с немым укором спросила она его.       — Немного, — признался он, отхлебнув кофе. — Особенно про «От светских балов до бодуна». Это гениально.       Хлоя, воодушевленная первой реакцией, продолжила, уже откровенно хихикая. — Представляю картину: ты, в белом платье от кутюр, падаешь на асфальт, а из сумочки у тебя вываливается не помада, а бутылка «Ред Бленда». Это же перформанс! Джефферсон бы оценил. Назвал бы «Падение ангела в условиях капиталистического дефицита качественного алкоголя».       Теперь они оба, и Хлоя, и Нейтан, смотрели на нее, и в их взглядах уже не было ни злости, ни страха. Было усталое, по-своему облегченное недоумение и эта черная, бьющая через край ирония. И странным образом, это… помогло. Стыд никуда не делся, голова раскалывалась, но этот саркастичный, почти домашний треп как будто вернул ее обратно в реальность. В реальность их троих — трех сломанных, глупых, но все еще держащихся вместе идиотов.       — Я была не одна, если что, — мрачно буркнула Макс, отодвигая тарелку. — Он был… нормальным. Просто слушал.       — О, Боже, — закатила глаза Хлоя. — Ты еще и роман завела. «Ночной принц с бутылкой вина», класс. Только в следующий раз, дорогуша, заводи романы, когда за тобой не охотятся три маньяка, ладно? А то у нас тут не мелодрама, а триллер с элементами комедии, и главная героиня ведет себя как персонаж из подросткового роуд-муви.       Нейтан встал, чтобы налить еще кофе. Проходя мимо Макс, он на секунду остановился и положил руку ей на плечо. Жест был быстрым, почти неловким, но в нем не было ни упрека, ни злости. Мол, «ты здесь. Ты жива. И мы все еще в этой игре вместе, как бы глупо все ни было».       — Ладно, — сказал он, возвращаясь на свое место. — Теперь, когда церемонию высмеивания провели, можно переходить к важному. Ты с ним говорила. О чем? Он что-нибудь спрашивал? Узнавал?       Макс вздохнула, чувствуя, как похмелье и стыд отступают перед необходимостью думать. — Ничего такого. Просто… разговор о фотографиях, простых вещах. Он казался… одиноким, потерянным. Как я.       Хлоя и Нейтан переглянулись. Это описание не подходило ни под одного из их врагов. Это был новый, неизвестный элемент.       — Ладно, — повторил Нейтан, его лицо снова стало сосредоточенным. — Значит, пока что он не угроза, но мы не можем больше позволить себе таких «побегов». С сегодняшнего дня — новые правила. И первое правило: никто никуда не ходит один.       Он произнес это с той самой железной интонацией, не терпящей возражений. Но на этот раз Макс не стала спорить. После вчерашней ночи, после этого утра, после их черного, но спасительного смеха… она была готова слушать. Потому что альтернатива — остаться одной с бутылкой вина и собственным страхом — оказалась куда страшнее, чем быть частью этой безумной, опасной, но все-таки своей команды.