Тактильность
17 часов и 59 минут назад
В тот самый выверенный до миллисекунды момент, когда Райс и Эдвардс, действуя в полной синхронности приступили к осторожному, но максимально быстрому перемещению обездвиженных тел Макс и Нейтана к подножию крутой лестницы, в дальнем углу подвала произошло слабое, но абсолютно роковое движение, которое не было предусмотрено ничьими расчетами.
Хлоя Прайс, чья изношенная годами борьбы и химических экспериментов над собой физиология неожиданно продемонстрировала чуть более высокий, чем ожидалось, порог сопротивления введенному наркотическому коктейлю, издала из глубины своего парализованного горла хриплый, почти животный стон. Ее тело, лежавшее до этого в полной неподвижности, дернулось в судорожной попытке сделать полноценный, спасительный вдох, а пальцы, не подчиняющиеся воле, инстинктивно скребли по неровной поверхности бетона.
Джефферсон, чье все внимание до этого мгновения было приковано к лицу Шона и к леденящей душу перспективе собственного вечного забвения, инстинктивно дернул головой в сторону неожиданного источника звука. Его взгляд, еще секунду назад полный метафизического ужаса, теперь налился внезапной, чисто животной тревогой за целостность и чистоту своей выстраданной композиции, и, упав на слабо шевелящуюся в полумраке фигуру, мгновенно преобразил ее в его воспаленном сознании в вышедший из-под контроля элемент. Его рука, действуя на автомате, потянулась к заднему карману брюк, где в специальном футляре лежал запасной, заряженный тем же коктейлем шприц.
И это микроскопическое движение стало той самой, единственной и неповторимой брешью в обороне, которой с ледяным, хищным терпением ждал Шон Прескотт.
Шон, до этого стоявший подобно незыблемой скале, внезапно шагнул вперед с неожиданной для его возраста, статуса и комплекции скоростью. В его сжатой в кулак руке, которую он до этого держал расслабленно опущенной вдоль тела, блеснул в экране камеры хрустальный стакан.
Хрусталь со свистом рассек спертый воздух подвала и со всей силой, на которую только был способен разъяренный Шон Прескотт, обрушился точно на висок Джефферсона. Раздался глухой, кошмарно влажный, неприятный звук. Джефферсон даже не успел издать ни звука, его глаза, за секунду до этого отражавшие лишь паническое осознание надвигающейся катастрофы, закатились, показывая белки, все его тело мгновенно потеряло остатки тонуса и безвольно рухнуло на бетонный пол, где из-под его головы тут же начало растекаться темное, густое, быстро увеличивающееся в размерах пятно.
В подвале на одно мгновение воцарилась абсолютная, шоковая тишина, нарушаемая теперь лишь тяжелым, свистящим дыханием самого Шона, стоящего над телом, и слабыми, прерывистыми хрипами постепенно приходящей в себя Хлои.
И именно в этот момент Райс и Эдвардс, отбросив последние остатки осторожности и скрытности, перешли к заключительной фазе своего плана. Они синхронно бросились к обмякшей, неподвижной фигуре на полу. Райс, действуя с силой и точностью, схватил его под мышки, впиваясь пальцами в ткань рубашки, Эдвардс же мгновенно обхватил его ноги в районе коленей. Лишь пыхтя от напряжения под тяжестью безвольного тела, они потащили его к лестнице, при этом голова Джефферсона безжизненно болталась, оставляя на каждой бетонной ступени мрачные, прерывистые следы.
Вытащив тело наверх, в основное, заваленное хламом помещение заброшенного склада, они действовали уже с отработанной методичностью. Эдвардс с силой прижал еще теплое тело Джефферсона к покрытой пылью и граффити стене, заломив ему руки за спину с такой силой, что даже в бессознательном состоянии мышцы того дернулись в судороге. Райс тем временем, не теряя ни секунды, выхватил из кармана своего жилета знакомый рулон широкого, серебристого строительного скотча. С резким, рвущим слух звуком он отмотал длинную полосу и начал наматывать ее на запястья Джефферсона, сперва туго скрестив их на пояснице, затем сделав несколько витков вокруг торса, привязывая к проходящей по стене ржавой трубе, после чего переключился на лодыжки, плотно стянув их вместе, затем — выше, на колени, и, наконец, сделав последний, зловещий виток вокруг его головы, грубо затянул клейкую ленту поверх рта, намертво заглушая любую возможность издать звук.
Шон Прескотт позволил своему взгляду на мгновение задержаться на бледном пятне, которым его сын растекался по бетонному полу подвала. Нейтан лежал в неестественной позе, его лицо под слоем грязи и пота было обезображено до ужаса спокойной гримасой, из уголка рта стекала тонкая нить слюны, блестевшая в убогом свете аварийной лампы. Где-то в глубине, под многолетними напластованиями воли и презрения ко всему слабому, дрогнула та самая примитивная струна — инстинктивный спазм, который у обычных людей зовется жалостью. Шон не был обычным человеком. Он ощутил этот спазм как досадный сбой в отлаженной системе, как внезапный шум в тихой комнате, и тут же, без малейшего усилия, подавил его, вытеснил в небытие. Его собственное лицо, освещенное неровным, болезненным светом, не отразило ничего.
Он развернулся к двум мужчинам, уже начавшим молча, с методичной точностью могильщиков, осматривать пространство подвала, оценивая объем предстоящей грязной работы.
— Никаких следов, никаких отпечатков, никаких посторонних предметов. Тело Джефферсона необходимо подготовить к транспортировке. Отправьте его к Вандермеру, пусть этот неудавшийся коллекционер сам решает судьбу своего приятеля. Моего сына вы отвезете домой. Девушек вы доставите в приемный покой, оформив все это так, будто они жертвы случайного уличного происшествия. Все их личные вещи тоже можете забрать. Все предельно ясно?
Райс и Эдвардс, уже склонившиеся над неподвижными телами Макс и Нейтана, на секунду замерли в почти синхронном движении, обменявшись быстрым, едва уловимым взглядом из-под нахмуренных бровей. Им предстояло не только эвакуировать троих пострадавших, но и подняться наверх, иметь дело с живым, хоть и обездвиженным Джефферсоном, искать в его вещах шприцы, проводить инъекцию, а затем снимать его с трубы и транспортировать. Их плечи под тяжестью этой новой задачи слегка опустились, и из груди вырвался скупой выдох.
— Вас поняли, — произнес Райс, его голос был низким, лишенным всякой эмоциональной окраски.
Шон ответил коротким, резким кивком, не удостоив их больше ни взглядом, ни словом. Он уже повернулся к черному провалу лестницы, сделал первый шаг по скрипучим ступеням, затем второй, погружаясь в темноту верхнего этажа, где к ржавой трубе был приклеен его бывший союзник, и не оглянулся ни разу. Позади него, в сыром мраке подвала, оставался тяелый, сладковато-горький запах страха, химических реактивов и крови. Оставались сломанные чужие дети, чьи судьбы теперь предстояло аккуратно вписать в приемлемый, удобный для всех отчет.
***
Сознание возвращалось к Макс медленно, будто она всплывала со дна глубокого, мутного водоема, где время потеряло всякий смысл. Первым пришло ощущение — тупая, саднящая боль где-то в основании черепа, точно в том самом месте, куда вонзилась холодная игла, и это воспоминание заставило ее непроизвольно содрогнуться всем телом, еще не открывая глаз. Потом к боли присоединились другие сигналы — ноющая тяжесть в правом локте, отзывавшаяся резким прострелом при малейшей попытке пошевелить рукой, и общая разбитость, будто ее переехал медленный, но неумолимый каток. Она заставила себя приоткрыть веки, и мир предстал перед ней в виде размытого белого потолка с трещинами в штукатурке, освещенного тусклым светом лампы за матовым плафоном. Повернуть голову было мучительно больно, поскольку шея отзывалась свежей, жгучей волной протеста, но она все же смогла скосить глаза в сторону и увидела рядом, на такой же узкой койке, знакомый силуэт. — Хлоя? — ее собственный голос прозвучал хрипло, чужим, разбитым шепотом, едва различимым над ровным, механическим гулом больничного оборудования. Силуэт на соседней койке пошевелился, и Хлоя издала низкий, протяжный стон, больше похожий на ругань, чем на выражение боли. Она приоткрыла один глаз, тут же зажмурилась от яркого света и поднесла ладонь ко лбу, на котором краснел огромный, страшный синяк, захватывающий висок. — Бля… — это слово вырвалось у нее сокрушённым, хриплым выдохом. — Голова… будто в нее залили расплавленный металл и хорошенько потрясли. Где мы, черт возьми? Макс попыталась приподняться на локте, и тут же ее мир сузился до белого, обжигающего всплеска агонии в правой руке. Она ахнула, беззвучно, и снова рухнула на подушку, сжимая зубы, чтобы не закричать. — В больнице, — прошептала она, больше для себя, всматриваясь в голые стены, в занавеску, отгораживающую их койки от остальной палаты. — Сиэтл… мы в больнице. Я… я не помню, как мы сюда попали. Последнее, что я помню… это темнота. И… и эта игла у меня в шее… — У меня тоже, — Хлоя провела пальцами по собственной шее, нащупав небольшое, болезненное уплотнение, и ее лицо исказила гримаса отвращения. — Этот психопат-фотограф… Джефферсон… он нас… он нас уколол. А потом… потом ничего. Полная, блядская пустота, как будто вырезали кусок пленки. Она попыталась резко сесть, и это движение вызвало новый приступ головокружения; ее лицо позеленело, она схватилась за край тумбочки, и ее вырвало на пол сокрушительной, сухой судорогой, потому что в желудке не было ничего, кроме желчи и страха. Макс, охваченная внезапной, слепой паникой, снова попыталась дернуться, забыв про руку, и снова белая молния боли пронзила ее от локтя до плеча, заставив ее задохнуться. Дверь в палату открылась, и вошла медсестра — женщина лет сорока, с усталым, невыразительным лицом и быстрыми, привычными движениями. Она, не глядя на них, подошла к Хлое, молча подала ей тазик и влажную салфетку, затем повернулась к Макс. — Вы не должны двигаться, — сказала она ровным, профессионально-бесстрастным голосом, осматривая ее загипсованную и подвешенную на косыночной повязке руку. — У вас трещина в локтевом отростке, возможно, со смещением. Врач назначил повторный рентген через два часа, после чего будет принято решение об операции. У вашей подруги диагностирован ушиб головного мозга средней степени тяжести, ей прописан полный покой. Как вы себя чувствуете? Помните ли вы, что с вами произошло? Макс и Хлоя переглянулись поверх головы медсестры. В их глазах читалась одна и та же пустота, одно и то же отсутствие ключевых кадров. Они помнили страх, помнили боль от укола, помнили падение на холодный бетон… а потом — провал. И этот провал, эта зияющая дыра в памяти, была страшнее самой боли. — Нас… ограбили? — неуверенно начала Макс, выдавливая из себя версию, которую, видимо, уже слышала медсестра. — В парке… — В карманах у вас ничего не было, — равнодушно констатировала медсестра, поправляя капельницу у Хлои. — Ни кошельков, ни телефонов, ни документов. Вас нашли возле входа в больницу, просто… оставленными. Полиция уже уведомлена, они прибудут позже, а сейчас — отдыхайте. И не двигайтесь, — она еще раз строго посмотрела на Макс, прежде чем выйти, оставив их наедине с гулом аппаратуры, с болью и с нарастающим, леденящим душу вопросом: что же случилось после того, как погас свет, и где теперь Нейтан? Те два часа, что им предстояло ждать, пролетели для Хлои в странном, разорванном временном потоке, где каждая минута тянулась мучительно долго, а в совокупности они слились в один сплошной, тревожный фон. Ее мысли, неспособные зацепиться за конкретные воспоминания после того, как в подвале погас свет, возвращались к одному и тому же моменту — к ощущению холода иглы в шее, к судороге паралича, охватившего мышцы, к звуку тяжелого, глухого падения собственного тела на бетон. Она не знала, что эта темнота была частью плана, построенного Макс и Нейтаном, и потому ее сознание рисовало самые мрачные картины, прокручивая возможные варианты того, что могло произойти дальше в этой абсолютной, всепоглощающей черноте, пока они лежали беспомощные и отключенные. Макс, в свою очередь, терзалась совершенно иной, но не менее мучительной занозой в сознании. Если они с Хлоей лежат здесь вдвоем, то логика подсказывала, что это могла быть просто обычная женская палата, а значит, Нейтан, если он вообще был доставлен сюда, должен был находиться где-то в другом месте — в мужском отделении, в реанимации, в палате интенсивной терапии с бог весть какими повреждениями. Ее собственная трещина в локте, отзывавшаяся пульсирующей, неумолимой болью при каждом неосторожном движении, служила молчаливым напоминанием о той силе, с которой они падали, о том насилии, которому они подверглись. Мысль о том, что Нейтан, чье тело и без того было изношено годами борьбы, злоупотреблений и насилия, мог получить куда более страшные травмы, заставляла ее кровь стынуть в жилах. Она порывалась встать, сорваться с этой койки, несмотря на боль и запреты, и начать искать его по всему огромному, лабиринтообразному зданию больницы, шатаясь по бесконечным коридорам и заглядывая в каждую открытую дверь. Именно в тот момент, когда она уже собралась с духом, чтобы попытаться приподняться здоровой рукой и освободить ноги из-под одеяла, дверь в палату снова открылась, и вошла та же самая усталая медсестра, на этот раз с пустой каталкой. Ее появление было настолько своевременным, что показалось Макс почти зловещим. — Колфилд, пора на повторный рентген, — сказала медсестра без всяких предисловий, подкатывая каталку к кровати. — Лежите спокойно, я помогу вам перелечь. Процедура повторного рентгена, первого с момента, как она пришла в себя, оказалась долгим и унизительным процессом. Ее везли по холодным, безликим коридорам на этой каталке, а потом аккуратно, но без особой нежности, перекладывали на холодную платформу аппарата. Врач-рентгенолог, мужчина с озабоченным лицом и быстрыми, точными движениями, молча делал снимки под разными углами, его брови были сведены в глубокую, сосредоточенную складку. Когда все было закончено, и Макс уже лежала на каталке, ожидая, когда ее повезут обратно, в кабинет вошел другой человек. Он держал в руках свежие снимки и внимательно изучал их, стоя под ярким светом лампы-лупы. — Мисс Колфилд, — начал он, и его голос был профессионально-спокойным, но в нем слышались отголоски серьезности. — Первичные снимки, сделанные при поступлении, уже показали сложную трещину локтевого отростка. Повторная рентгенография подтверждает этот диагноз и дополнительно выявляет признаки начавшегося смещения фрагментов. Просто гипс и покой, в вашем случае, прямо скажем, не поможет. Чтобы восстановить функцию сустава и избежать серьезных осложнений в будущем, таких как артроз или хроническая нестабильность, требуется оперативное вмешательство. Он сделал паузу, давая ей время осознать сказанное, прежде чем продолжить, указывая карандашом на темные линии на снимке. — В зависимости от картины, которую мы увидим уже в процессе операции, возможны несколько вариантов. Наиболее вероятно, что придется прибегнуть к установке металлической пластины и винтов для стабилизации осколков, так называемому остеосинтезу. В более сложном случае, если костная ткань в зоне перелома окажется сильно поврежденной или фрагменты будут слишком мелкими, может потребоваться использование специальных биосовместимых материалов, имитирующих кость, либо процедура костной пластики — то есть подсадка костного трансплантата для стимуляции естественного заживления и восстановления утраченного объема. В любом случае, операция необходима, и провести ее нужно как можно скорее, чтобы минимизировать риски. Мы подготовим документы на согласие, и, если у вас нет возражений, назначим на завтрашнее утро. Его слова, техничные и безличные, обрушивались на Макс тяжелым, холодным грузом. Операция, металл внутри ее тела, долгое восстановление. И сквозь весь этот медицинский туман, сквозь боль и страх, пробивалась одна-единственная, навязчивая мысль, заглушающая все остальное: а что с Нейтаном? Смогла ли бы она вообще задать этот вопрос, не вызвав подозрений? И где он сейчас, в каком состоянии, и знает ли он, что они с Хлоей живы? Макс вернули в палату на той же холодной, скрипящей каталке, и молчаливая, усталая медсестра помогла ей, тяжко пыхтя, перебраться обратно на больничную койку, где уже поджидала Хлоя, бледная и злая от вынужденной неподвижности и непрекращающейся тупой боли за глазами. Когда медсестра удалилась, хлопнув дверью с таким видом, будто поставила точку в очередном незначительном эпизоде своей смены, Макс пересказала Хлое все, что услышала от хирурга. Хлоя выслушала молча, ее лицо, обычно такое живое и экспрессивное, застыло в каменной, непроницаемой маске, и только едва заметное подрагивание уголка рта выдавало бурю, бушующую внутри. Она ничего не сказала, лишь резко, словно отгоняя назойливую муху, махнула рукой и отвернулась к стене, уставившись в потрескавшуюся краску так пристально, будто пыталась разглядеть в этих хаотичных линиях ответы на все свои вопросы. Макс последовала ее примеру, повернувшись на здоровый бок. Ее мысли кружились вокруг сказанного врачом, но не задерживались на деталях предстоящей операции, на страхе перед болью или долгим восстановлением. Эти мысли наталкивались на образ Нейтана, на его отсутствие, на зияющую пустоту там, где он должен был быть. Она с тоской вспоминала свой телефон и его теплый, знакомый вес в кармане, экран, на котором она могла бы набрать его номер, услышать его голос, пусть даже хриплый, пусть даже полный брани и боли. Следом за желанием позвонить ему пришло другое, более глубокое и детское — позвонить родителям, услышать голос мамы, спокойный и теплый, рассказать ей обо всем и расплакаться, как в детстве, когда падала с велосипеда и разбивала колени. Но эта мысль тут же натолкнулась на железную стену ее собственной гордости и страха. Она не могла сейчас, посреди этой череды кошмаров, звонить им и сеять панику, заставлять их мчаться через пол-города, видеть ее сломанной, перепуганной, опутанной проводами и гипсом. Она не хотела становиться для них еще одним источником бесконечного беспокойства. Проще было притвориться, что все под контролем, что это просто небольшая неприятность. Усталость, смешанная с остатками препаратов в крови и эмоциональным истощением, оказалась сильнее тревоги. Глаза ее слипались, дыхание выравнивалось, и она провалилась в черную, бездонную яму беспамятного, тяжелого сна, в котором не было ни боли, ни страха, ни вопросов. Она проснулась внезапно, от внутреннего толчка, как будто кто-то резко дернул ее за ниточку. Цифры на часах на стене напротив показывали без пяти минут час. Палата была погружена в полумрак, нарушаемый только слабым ночным освещением из коридора, пробивающимся сквозь стеклянное окошко в двери. Койка Хлои была пуста, одеяло скомкано и сброшено на пол. Тишина стояла гробовая, давящая, нарушаемая лишь далекими шагами дежурного и мерным пиканьем какого-то прибора. Макс осторожно, стараясь не шевелить поврежденной рукой, сползла с кровати, ощутив холод линолеума под босыми ногами. Головокружения не было, только знакомая, но уже притупившаяся боль в локте. Она накинула как могла на плечи больничный халат, слишком широкий и пахнущий стиркой, и бесшумно выскользнула в коридор. Она не знала, куда идти, кроме как в ближайшую уборную, и ее ноги сами понесли ее к знакомой табличке с силуэтом юбки. Открыв тяжелую дверь, она попала в царство холодного кафеля, резкого запаха дезинфектанта и одинокой, гудящей лампы дневного света. И именно там, из-под одной из кабинок, выползала тонкая струйка сизого, едкого дыма, сразу узнаваемого и такого невероятного в этой больничной стерильности. Дверь кабинки приоткрылась, и оттуда вышла Хлоя, бледная как полотно, с синяком на лбу, похожим на грязное пятно, и с хищным, довольным блеском в глазах. В ее пальцах дымилась недокуренная, самокрученная сигарета, запах которой моментально заполнил небольшое пространство. — Бля, — тихо выдохнула Хлоя, увидев Макс, и ее губы растянулись в слабой, кривой ухмылке. — Нашла самый уютный уголок в этом проклятом морге. Медбрат-студентик за обещание не палить его перед начальством дал мне одну затяжку. Всего одну, сука. Пришлось растягивать удовольствие, как последнюю конфету в пачке. Она затянулась глубоко, с наслаждением, выпуская дым колечками в влажный, прохладный воздух, и ее глаза, немного стеклянные от боли и остатков химии в крови, изучающе скользнули по Макс, по ее бледному лицу и подвешенной руке. — Не спится, мамаша? Или тоже захотелось немного свободы от этого цирка с конями? Держи, — она протянула Макс сигарету, тот самый короткий, влажный от ее губ окурок, в котором теплился красный, живой уголек. Макс молча покачала головой, глядя на протянутый окурок с тем самым живым, тлеющим уголком, который казался сейчас таким чужим и бесполезным в ее мире, состоящем из боли, бинтов и неразрешимой тревоги. Она сделала шаг в сторону, здоровой рукой ухватилась за холодный, мокрый край раковины, ощущая под пальцами липкую пленку высохшего мыла. Сначала слезы пришли скупые, предательские, просто влажная пленка, застилающая зрение, горячая тяжесть под веками, которую она попыталась сдержать, резко глотнув воздух, но он в горле сперся комком, и тогда все рухнуло — вся ее выдержка, все ее молчаливое терпение, вся эта хрупкая скорлупа взрослости, которую она так старательно выстраивала с самого утра, рассыпалась в прах. Она сползла по гладкой, холодной стене на кафель, такой же холодный и липкий, поджала под себя ноги, обхватила здоровой рукой колени, прижала к ним лицо, и тогда слезы хлынули уже потоком. Она плакала о предстоящей операции, о металле, который навсегда останется внутри нее. Она плакала о страхе, о беспомощности, о том холодном уколе в шею и о провале в черную пустоту. Она плакала о Хлое, сидящей рядом с синяком во всю голову. Но больше всего, глубже и острее всего, она плакала о Нейтане, чьк отсутствие ощущалось как открытая, кровоточащая рана, о том, где он сейчас и что с ним сделали, о той дикой, невыносимой возможности, что он уже никогда не подойдет к ней, не посмотрит своим колючим, язвительным взглядом, не произнесет какое-нибудь циничное, но такое нужное сейчас замечание. Эти рыдания были всем, что осталось от ее сил, последним, горьким выдохом перед лицом неподъемного груза всего случившегося. Хлоя, наблюдающая за этим обвалом, замерла с окурком между пальцев, ее собственная маска сарказма и бравады на мгновение сползла, обнажив усталое, испуганное лицо девчонки, которая и сама едва держалась. Она глубоко затянулась, чтобы хоть как-то собраться, затем резко, почти сердито, швырнула окурок в унитаз, где он с шипением погас, и, сплюнув в раковину остаток горечи, медленно опустилась на корточки рядом с Макс. — Ну и пиздец, да? — прохрипела она наконец, ее голос был низким, лишенным обычной дерзости. — Нас скрутили, как цыплят, накачали дерьмом, бросили у дверей этой конторы, а теперь еще и кости латать будут железками. И где, спрашивается, наш главный герой, а? Где этот долбаный Прескотт со своим вечным страдальческим видом и кривыми шутками? Должен же он быть тут, должен строить из себя благородного спасителя или ходить кругами, как раненый волк. А его нет. И это... хуже всего.***
В особняке Прескоттов царила тишина тяжелая, как в операционной после сложной, неудачной операции. Нейтан пролежал без сознания уже почти полные сутки, и за это время через его комнату, пахнущую теперь лекарствами и антисептиком, сменилось несколько дорогих специалистов, чьи имена не значились в обычных реестрах и чьи счета оплачивались из фондов, не подлежащих аудиту. Они говорили тихо, между собой, используя сложную, отстраненную терминологию. Ни один из них, однако, не произносил утешительных слов, не давал прогнозов, не обещал скорого пробуждения. Кэролин Прескотт в течение этого долгого дня несколько раз проходила по широкому, устланному ковром коридору мимо запертой двери в комнату сына. Ее шаги были бесшумными, отточенными годами жизни в этом доме-музее, а лицо сохраняло привычное, ледяное выражение отрешенной вежливости, будто она просто миновала очередной дорогой, но не очень интересный предмет интерьера. Лишь изредка, на долю секунды, ее взгляд, холодный и оценивающий, скользил к темной деревянной панели двери, задерживался на ней, и тогда в глубине ее глаз пробегала едва заметная трещина. Ночь опустилась над особняком, поглотив его своими мягкими, бархатными тенями. Шон давно удалился в свою личную спальню в другом крыле, и тяжелая дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, отсекаясь от мира болезни и беспорядка. В огромном доме воцарилась полная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в холле да гулом циркуляции воздуха в вентиляции. Кэролин не отдавала себе отчета в этом решении, ее ноги просто понесли ее обратно по тому же самому коридору, мимо темных портретов предков, к той самой двери. Она приоткрыла ее беззвучно, словно боясь разбудить саму себя от долгого, странного сна, и вошла внутрь. Комната была освещена лишь тусклым светом ночника, отбрасывающим мягкие, размытые тени на стены. Нейтан лежал на спине, бледный, почти прозрачный на фоне белых подушек, его дыхание было ровным, но настолько тихим, что временами казалось, будто оно вот-вот прервется. Лицо его, обычно искаженное гримасой ярости, насмешки или боли, сейчас было расслабленным, гладким, почти детским, и в этом безмятежном отсутствии было что-то невыносимо хрупкое и чужое. Кэролин медленно, словно ее платье и собственное тело вдруг стали невыносимо тяжелыми, опустилась на пол прямо перед его постелью, поджав под себя ноги в изящных тапочках. Она просто сидела и смотрела на него, и образ, который она видела сейчас, накладывался на все предыдущие образы ее сына — на хрупкого, тихого мальчика, которому она когда-то читала на ночь; на угрюмого, колючего подростка, которого она научилась бояться; на монстра, в которого его превратили и в которого она, в конце концов, тоже поверила ради собственного душевного покоя. Но сейчас, в этом бледном свете, он не был ни тем, ни другим. Кэролин, столько лет игравшая роль безупречной, отстраненной жены Шона Прескотта, принявшая его холодную аксиому о том, что их сын испорченный, впервые за долгие-долгие годы почувствовала, как в ее окаменевшем, отгороженном от всех чувств сердце что-то сдвинулось с мертвой точки. Ее рука, изящная, с тонкими пальцами, украшенными только обручальным кольцом и скромным бриллиантом, поднялась почти против ее воли. Она медленно, с бесконечной осторожностью, коснулась его волос — светлых, спутанных, но мягких, совсем как в детстве. Дыхание ее стало поверхностным, рваным, в горле стоял ком. И наконец, она взяла его руку, которая могла сжиматься в кулак от ярости, которая дрожала от ломки или от страха. Она сидела так, не двигаясь, просто держа его руку в своих, и смотрела на его лицо, и в тишине комнаты это молчаливое прикосновение было признанием в том, что все эти годы она, возможно, была неправа, и что цена этой неправоты лежала теперь перед ней, бледная и дышащая так тихо, что казалось, будто он вот-вот исчезнет. Нейтан вырвался из черной, бездонной ямы небытия резко, с таким ощущением, будто его грудную клетку пронзило током высокого напряжения. Его тело дернулось на кровати, глаза распахнулись, уставившись в потолок, но видя не его, а сполохи хаотичных, пугающих образов. Дыхание его стало частым, прерывистым, хрипящим свистом в тишине комнаты, и он начал метаться, пытаясь подняться, его взгляд дико и бессмысленно скользил по знакомым и одновременно чуждым стенам, по силуэту в темноте, который он не мог опознать. — Нет… не… нельзя… — вырывалось у него хриплым, надтреснутым шепотом, больше похожим на стон, слова сплетались в бессвязную, испуганную тарабарщину. — Свет… выключили… где… она… где они… должен… бля, где я… Кэролин, застигнутая врасплох этим внезапным, животным пробуждением, вздрогнула всем телом, ее пальцы инстинктивно сжались вокруг его кисти. И тогда, сквозь туман ее собственного страха, пробилось почти забытое воспоминание. Маленькая комната в их первом, еще не таком огромном доме. Нейтану лет семь, он прибежал к ней после очередного «урока» отца, весь затравленный, дрожащий, с сухими, беззвучными рыданиями, которые разрывали его изнутри. Она тогда, вопреки всем неписаным правилам Шона, взяла его на руки, унесла в свою гардеробную, и там, в темноте среди платьев, она взяла его маленькую, сжатую в кулачок руку, разжала пальцы и начала гладить, медленно и ритмично, по внутренней стороне предплечья, от нежной впадинки на сгибе локтя, вниз по тонкой, хрупкой кости, к запястью, к ладони, к кончикам каждого пальца. Движение было гипнотическим, убаюкивающим, и он постепенно затихал, его дыхание выравнивалось, тело обмякало, и он засыпал, прижавшись к ней. И сейчас, в полумраке этой роскошной тюремной камеры, ее пальцы, почти сами собой, начали повторять тот самый забытый ритуал. Ее большой палец мягко, но настойчиво провел по внутренней стороне его предплечья от локтя вниз, ощущая под кожей тонкие сухожилия и пульс, бешено стучащий в венах. Его дикое, паническое метание прекратилось. Взгляд, мутный и невидящий, медленно сфокусировался на ее лице, на ее руке, держащей его. Нейтан словно просыпался второй раз — из детской, давно похороненной памяти. Он узнал этот жест. Узнал и вспомнил ту временную безопасность, и последующий стыд за свою слабость, и то, как позже она сама отстранилась, предпочтя роль бесстрастной наблюдательницы. Он резко, с силой, которой, казалось, у него не должно было быть, дернул руку, вырвав ее из ее хватки, как будто это прикосновение было раскаленным железом. — Не трогай меня, — прошипел он, его голос был низким, хриплым от долгого безмолвия, но в нем уже звенели знакомые, острые ноты цинизма и презрения. Нейтан отодвинулся к изголовью кровати, сгорбившись, как раненый зверь, готовый к нападению. — Что это за новый спектакль? Поздно уже решать вспоминать, как играть в мать, годы прошли. Я уже не тот испуганный пацан, которого можно было успокоить парой поглаживаний, пока отец не остыл. Слишком поздно для этих жестов. На несколько лет, как минимум, опоздала. Нейтан оставался неподвижным, пригвожденным к подушкам нарастающим шоком, который медленно проникал сквозь туман паники и вытеснял ярость. Его взгляд, все еще дикий и не сфокусированный после резкого пробуждения из кошмарной бездны, прилип к фигуре, сидящей на полу у его кровати, и постепенно начал различать детали, которые не укладывались ни в одну из знакомых ему схем реальности. Она, Кэролин Прескотт, сидела здесь, на голом ворсе персидского ковра, стоившего целое состояние. Она сидела в своем шелковом халате, тонком и дорогом, который теперь мялся и волочился по полу, собирая на себе невидимые частицы пыли, и ее поза была лишена всякого намека на достоинство. Она сидела просто на собственных коленях, поджав ноги, и в этой странной для нее позе читалась почти нелепая последовательность ожидания. Сначала она ждала, пока он очнется из небытия, потом — пока уляжется первая, слепая волна его паники, а теперь, судя по всему, ждала, чтобы он узнал и принял тот самый забытый жест утешения, след от которого все еще жег кожу. И тогда его взгляд, преодолевая последние барьеры отчуждения и гнева, поднялся к ее лицу. Он не видел его таким много лет, может быть, с тех самых пор, как перестал быть тем испуганным мальчиком. С ее кожи был стерт безупречный слой макияжа, скрывавший следы времени и усталости, а ее глаза, обычно похожие на два куска бледно-голубого льда, сейчас казались просто глазами. Исчезли все драгоценности, служившие ей доспехами и знаками статуса, осталось только обручальное кольцо, тусклое и тяжелое на ее тонком пальце. Это было лицо другой женщины, призрак которой он давно похоронил. Сама Кэролин продолжала сидеть перед ним на коленях, в этой поразительно смиренной и по-детски беспомощной позе, пока весь огромный, давящий дом погружался в самую глухую фазу ночи, пока Шон спал в своей отдельной, укрепленной спальне, не ведая и не видя этой внезапно возникшей между ними трещины в фасаде, этой общей, обнаженной слабости. Ее глаза медленно, почти неохотно, начали блуждать по его лицу, задерживаясь на свежих синяках под глазом и на скуле, спускались ниже, к шее, к открытому вороту пижамы, под которым угадывались контуры бинтов, к его рукам, лежащим поверх одеяла, с порезами и ссадинами на костяшках пальцев. Она изучала картину нанесенного ему ущерба, физического и того, что скрывалось глубже, и каждый новый синяк, каждая перевязка, казалось, оставляли невидимую царапину и на ее собственном каменном лице. Она отвернулась, чтобы скрыть дрожь подбородка и влажный блеск в глазах, но сам факт этого бегства от его взгляда, говорил о том, что даже в этой ледяной крепости, которую они оба обзывали домом, еще оставались щели, через которые могла просочиться простая человеческая боль. Нейтан, не в силах более удерживать спину прямо под тяжестью этого шокирующего откровения, медленно откинулся назад, погружаясь в подушки. Он лег, уставившись в темный потолок, ощущая, как комната вокруг него плывет и теряет чкткие очертания. Голос, когда он наконец заговорил, звучал чужим, надтреснутым шепотом, лишенным привычной иронии. — Что ты здесь делаешь… — начал он, и слова давались с трудом, будто каждое приходилось вытаскивать из липкой, вязкой грязи. — В таком виде… сидишь на полу, как служанка, в ночнушке… ты же всегда… всегда следила за тем, чтобы все было на своих местах. Ты не боишься, что он проснется, что он увидит тебя тут, с твоими размазанными слезами и помятым халатом? Ты же знаешь, что будет. Или уже не боишься? И почему… почему сейчас? Почему ты вдруг решила вот так… пытаться успокоить, как тогда, в детстве? Все эти годы… последний десяток лет, наверное… ты просто уходила. Или делала вид, что ничего не происходит. Почему сейчас все иначе? Кэролин, все еще сидящая на полу, не поднимая на него глаз, следя взглядом за узором ковра под своими коленями, ответила после долгой паузы. — Моя любовь к тебе… — она начала, и ее губы дрогнули, — она с самого начала была неправильной, слишком болезненной. Я видела, как он ломает тебя. Сначала по кусочкам, потом все больше. И я поняла, что не могу остановить его. Ни силой, ни словами, ничем. Тогда я решила… что смогу сохранить тебя, только если стану тем, что он хочет видеть рядом. Я закрыла все, что могло вызвать его гнев, все, что делало меня… матерью. Я думала, что отстраняясь, я дам тебе хоть какую-то передышку, что его ярость не будет перекидываться на тебя из-за меня. Я пренебрегла своей единственной настоящей ролью… и сломала нас обоих еще сильнее. Ее слова будто сорвали крышку с глухого, годами копившегося котла воспоминаний в голове Нейтана. Перед его внутренним взором с кинематографической четкостью начали проноситься картины, которые он старался похоронить под слоями ярости и наркотического тумана. Он увидел себя, лет десяти, в кабинете отца, после очередного провала на каком-то светском мероприятии. Шон, пьяный от гнева и коньяка, схватил его за волосы и потащил через всю гостиную, по паркету, скользкому от его собственных слез, а Кэролин стояла у камина, держа в руках бокал с чем-то прозрачным, ее лицо было обращено к портрету над камином, ее взгляд был отстраненным, будто она разглядывала мазки кисти, а не то, как ее сына волокут по полу, как тряпку. Он вспомнил другой раз после того, как его выгнали из очередного элитного кружка. Шон, не снимая пряжки с ремня, методично, без крика, наносил удары, а он, прижавшись спиной к стене, искал глазами мать, искал хоть какую-то надежду. Она стояла в дверях, ее рука сжимала косяк так, что побелели костяшки, но затем ее пальцы разжались, она медленно, словно во сне, развернулась и ушла, мягко закрыв за собой дверь, оставив его наедине с мерным, свистящим звуком ремня, рассекающего воздух. Он вспомнил бесконечные вечера, когда после сцен насилия он, задыхаясь от боли и унижения, пробирался к ее будуару, надеясь хотя бы на молчаливое присутствие, а находил ее сидящей у окна с хрустальным графином и бокалом, ее взгляд был устремленным в темноту за окном, и она не реагировала на его приход, будто он был призраком, невидимым в ее алкогольном тумане. Она просто отворачивалась, либо делала вид, что его не существует, либо физически уходила в глубину своих покоев, захлопывая дверь между ними. Каждый такой эпизод, всплывая из памяти, был целым комплексом ощущений: запах отцовского одеколона, смешанный со страхом, холод паркета под щекой, жгучая боль от ударов и еще более жгучее, леденящее чувство брошенности, когда единственный человек, который по определению должен был защищать, просто стирал его из своего поля зрения, растворялся в тени или в алкогольном дурмане. И теперь, слушая ее тихое признание, он понимал, что за каждым таким ее отворотом, за каждым ее уходом стояли ее собственная, изломанная попытка выжить и выбор сломаться и стать частью системы, которая в итоге пыталась уничтожить их сына. Все, что было в Нейтане способно на речь, казалось, ушло вместе с последними вспышками гнева и потоками болезненных воспоминаний. Он просто лежал, глядя в потолок, а потом, медленно, без каких-либо объяснений или комментариев, придвинулся к самому краю широкой кровати. Он подвернул рукав своей пижамы из мягкого хлопка, обнажив внутреннюю сторону предплечья, вытянул руку, положив ее ладонью вверх в пространство между кроватью и тем местом, где она сидела на полу, а потом закрыл глаза. Молчаливая, хрупкая просьба, высказанная языком тела, которая явно означала, что он не хотел, чтобы она снова ушла. Кэролин была абсолютно не готова к этому внезапному акту доверия, который разрушал все ее ожидания новой волны ядовитых слов. Она не двинулась с места, не решаясь коснуться его, пока в тишине комнаты не послышался его тихий голос, будто он говорил сам с собой, вспоминая давно запертые в самом дальнем сундуке памяти события. Он начал перечислять, едва слышно, обрывки тех самых теплых и радостных моментов, которые казались похороненными навсегда под грудой мусора из страха, боли и взаимного предательства. Он вспоминал, как она учила его печь печенье по рецепту своей бабушки, и как они оба были в муке с ног до головы; как она читала ему на ночь не те правильные, классические книги, что одобрял Шон, а старый потрепанный сборник сказок с яркими картинками; как правильно держать карандаш, еще до того, как отец решил, что искусство — не мужское занятие. Каждое воспоминание было крошечным, хрупким осколком света в кромешной тьме их общей истории, и он произносил их просто констатируя, что когда-то это было. Тронутая до глубины души этими тихими признаниями, вырывавшимися словно из самой глубины его раненой памяти, Кэролин, несмотря на свою привычную маску безразличия, которую она носила как вторую кожу, живя рядом с Шоном, почувствовала, как эта маска дает трещину. Она медленно, почти неуверенно, подползла на коленях ближе к краю кровати, к его протянутой руке. Ее собственная рука дрожала, когда она наконец подняла ее и кончиками пальцев, с бесконечной, почти священной осторожностью, коснулась его кожи в точке чуть ниже сгиба локтя. Она просто начала водить пальцами по его предплечью сначала неуверенными, робкими касаниями, потом, обретя ритм, плавными, гипнотическими движениями. Она выводила легкие, бессмысленные узоры, затем гладила кожу одной непрерывной линией от нежной внутренней части локтя вниз, к запястью, к ладони, к кончикам его пальцев, и обратно, снова и снова, восстанавливая тот древний, забытый ритуал утешения. Нейтан не открывал глаз, но его дыхание, сначала неровное и поверхностное, постепенно стало глубже, ровнее. Силы, и без того подточенные пережитым кошмаром и почти суточным беспамятством, начали окончательно покидать его. Под монотонные, убаюкивающие движения ее пальцев по его руке, под груз невысказанных эмоций и усталости, он начал погружаться в нормальный, исцеляющий сон для истощенного организма. Его мышцы расслабились, веки перестали дергаться, и он затих. Кэролин, почувствовав это изменение, не остановилась. Она продолжала гладить его руку еще долго, даже после того, как его дыхание стало размеренным и глубоким, после того, как его пальцы разжались и рука лежала полностью расслабленной в ее ладони. Она сидела так, наблюдая, как спит ее сын, и в этой тишине было что-то невыразимо печальное и чистое. Когда она окончательно убедилась, что он крепко спит, она осторожно, стараясь не потревожить его, освободила свою руку, встала и бесшумно вышла из комнаты. Она пересекла темный, пустынный коридор, вошла в свою собственную спальню и, не включая света, подошла к высокой тумбочке из темного дерева. Она открыла нижний, самый дальний ящик, за грудой атласных шарфов и перчаток, и нащупала там маленькую, завернутую в тонкую ткань рамку. Старая, слегка выцветшая фотография, на ней она, много лет назад, улыбающаяся такой улыбкой, которую уже забыла, как производить, держала на руках маленького Нейтана, совсем малыша, который смеялся, глядя куда-то в сторону. Она сжала рамку в руках, почувствовав холод стекла, а потом так же бесшумно вернулась в его комнату. Подойдя к кровати, она на мгновение замерла, глядя на его спящее лицо, а потом, с быстротой, выдававшей ее внутреннюю неуверенность, сунула фотографию под его подушку, туда, где ткань натягивалась над краем матраса. Затем она развернулась и так же бесшумно, как пришла, вышла, мягко закрыв дверь.
Примечания:
не знаю насколько долгожданной была эта глава, но для меня она стала глотком свежего воздуха после окончания сессии
