i know you

Глупый. Безрассудный. Наивный. Чуя предположил, что именно таким он и был. Он был достаточно глуп, чтобы поверить, что действительно что-то значит для Дазая, достаточно безрассудный, чтобы думать, что он все еще может доверять ему, достаточно наивен, чтобы надеяться, что Дазай все еще думает о нем, что он даже наполовину так же расстроен своим уходом, как и Чуя. Очевидно, что ни одна из этих вещей не была правдой. Дазай, как всегда, оставил его позади, оставил его тонуть в его глупости, безрассудстве и наивности, а сам наблюдал за происходящим с леденящей душу самодовольной ухмылкой на лице. Чуя почувствовал вспышку гнева и опрокинул еще одну рюмку в себя, стукнув ей по столу с такой силой, что на плоской стеклянной поверхности появились трещины в виде паутины. Рюмка, как ни странно, осталась целой и невредимой. Чуя с горьким презрением рассматривал ее, вспоминая о том, как Дазай в одиночку расколол их многолетнее партнерство, дружбу, кое-какие еще отношения на осколки, а затем грациозно извлек себя без единой царапины, чтобы похвастаться этим. — Твою же мать! Рюмка пролетела через всю комнату, где и разбилась вдребезги о стену. Чуя свирепо впился взглядом на ее остатки, затем схватил бутылку, стоявшую на полуразрушенном столе, и сделал большой глоток прямо из нее. Хотя обычно выпивка размывала детали, на этот раз они оставались свежими в памяти Чуи — он ясно помнил веселую улыбку Дазая, легкое подшучивание и удивительную командную работу с его новым напарником. Его новый напарник. Эти три слова прозвучали как удар кувалдой в грудь, как в тот раз, когда он отвлекся во время спарринга, а Дазай повалил его наземь и обхватил руками шею Чуи, сжимая до тех пор, пока черные пятна не заполнили его зрение. Проснись, Чуя, мурлыкал он, и теперь эта насмешка эхом отдавалась в его голове. Проснись, Чуя, я брошу тебя. Проснись, Чуя, ты мне не нужен. Проснись, Чуя, ты для меня ничего не значишь. Теперь он понял, слишком поздно, что его можно заменить, что он всегда был таким, что он не был особенным ни в какой форме, что Дазай просто избавился от него и выбрал новый инструмент для использования. До этого он эгоистично верил, что Дазай погиб, оставив его одного, что он всем сердцем хотел остаться, но у него были свои причины уйти. Как он ошибался. Дазай ушел, не оставив ему ни малейшего сомнения, отбросил его в сторону, как грязную тряпку для мытья посуды, никогда не останавливаясь, чтобы рассмотреть зияющую кровоточащую дыру, которую он оставит в груди Чуи. Мысль о том, что все эти ласковые прикосновения и нежные улыбки были ложью, заставляет Чую страдать так сильно, что он пьет три глотка подряд. Все это время он считал их равными, напарниками — но он был всего лишь шахматной фигурой на доске Дазая, марионеткой на серебристых нитях кукловода. Дазай дергал за веревочки, и Чуя танцевал послушно, все время веря, что он заботится о нем, даже любит его. Затем он разорвал веревки, и Чуя рухнул на холодный пол кукольной сцены, как подкошенный. И что хуже всего — Чуя позволил ему это сделать. Ненависть охватила его, темная ползучая ненависть, которая пронзила его вены и разрушала все на своем пути. Он ненавидел Дазая за то, что тот ушел. Он ненавидел Дазая за то, что тот ушел так быстро. Он ненавидел себя за то, что верил в него. Но больше всего он ненавидел то, что продолжал беспокоиться о Дазае. В следующий раз, когда он увидит Дазая, то скажет ему: «Ты для меня ничто», но не потому, что это правда, а потому, что он боится того, что произойдет, если он признает, что это не так. Поэтому он будет жить во лжи, дышать ею, задыхаться от нее, пусть она испортит его легкие в надежде, что однажды она станет правдой. Но этого не будет. И он знает.