Дневник Коко или путешествие в аккордеоне

Погода на улице: солнечная. Настроение моего человека: грозное. Местонахождение: Сражение при Аугсбурге. Верите или нет, но сегодня я проснулся внутри самого натурального карцера, да еще и совершенно один! Только я начал оглядываться, пытаясь понять, кто посмел меня так нагло изолировать от общества, как на глаза мне попалась наглая морда моего любимого хозяина. Он как раз готовил себе завтрак, яичницу с беконом, можете ли вы поверить в это? Сидел и спокойно жарил яйца, будто я, находящийся в заключении, для него был не больше, чем предметом мебели, а может и даже ее отсутствием — то есть чистым, безмолвным, безбрежным пустым местом. Я был взлохмачен и вспушен, и я был вне себя, но, к сожалению, все еще внутри клетки. — Ну что, проснулся? — сердито спросил он и показательно перевернул на сковородке аппетитно пахнущую, покрытую хрустящей корочкой, длинную полоску бекона. — Вот и сиди там голодный весь день, понял? Я оторопело прокудахтал: как кто-то посмел разговаривать так со мной, да еще и сажать непонятно куда. Клеткой моей оказалась старая кошачья переноска, которую Шейн давным-давно для чего-то купил и теперь держал в углу рядом с палаткой. Я все задавался вопросом, зачем нам эта бесполезная вещь, и только сейчас, кажется, осознал.  — Нечего было клеваться, — словно бы сразу начал оправдываться бесстыжий бандит. — Я спать нормально не мог от боли, какого дьявола ты вчера взбесился? Он подошел к месту моего заключения и присел напротив. Я рассерженно начал клевать металлические прутья, но, конечно же, они не собирались поддаваться. — Вот возьму и сдам тебя в психлечебницу для петухов, что ты тогда будешь делать? — спросил мучитель злобно. — Уж, наверное, будешь сидеть там, в изоляторе, и куковать, как кукушка. До чего наглый человек, просто настоящий негодяй! Когда он подобрался ближе к клетке в своих резиновых шлепанцах, я вытянул шею и клюнул его за большой палец. Крик поднялся нечеловеческий.  — На куробойню сдам! — вопил он, размахивая всюду своим кухонным полотенцем. — Или вообще возьму нож и прирежу. У меня как раз мясо кончается. Я вспомнил о том, что сейчас, где-то на свободе, на кухонном столе, куда я только вчера мог по собственной воле добраться, томится свежеприготовленный хрустящий бекон. — Надоел ты мне, Константин, — перестав, наконец, метаться по трейлеру, произнес Шейн. — Сиди здесь весь день, ты наказан. И ушел, мерзавец, оставив меня, голодного и печального, в клетке. Оставшийся один в кемпере и не имея ни малейшего представления о том, как поздно вернется мой человек, от которого (стыдно признавать!) я материально зависел, я принялся покорно ждать сладкого часа расплаты. Прошло полчаса, час, а он все не появлялся. Делать было совершенно нечего, и я решил закрыть глаза и задремать; в трейлер попадало много солнечного света, стояла жестокая жара. Впрочем, приснилось мне совершенно противоположное. Я увидел то время, когда мир вокруг меня был огромным и бескрайне-удивительным. Покрытый снегом, он шуршал, шуршал, шуршал… А еще он был холодным и колючим, этот мир. Высвободившийся из скорлупы всего пару часов назад, я теперь, почему-то, утопал в белом рыхлом снегу, и никак, ну совершенно никак не мог из него выбраться! Беспомощно перебирая лапками, я только сам тебя топил, но наивно думал, что начинаю выбираться, поэтому копошился сильнее. — Чудо золотое! — сказал кто-то с неба. Кто-то, похожий на Бога. Я жалобно запищал; хотелось, чтобы кто-то поскорее пришел. Большая теплая рука выхватила меня из снега, и я поджал озябшие розовые лапки. Женский голос звонко засмеялся, а мужской сказал, что теперь все будет хорошо. И я знал, что, если небо так сказало, значит — правда. Шейн вернулся через полчаса после того, как я открыл глаза. Мне не хотелось больше ругать его и клеваться; горькое чувство таилось внутри меня и плакало. — Ну что, хулиган, будешь еще бастовать? — спросил мой человек и закинул через сетку пару сырных шариков. — Мир? Отворив клетку, он протянул мне свою теплую ладонь. Такая его смелость была удивительна: почему же он вдруг перестал бояться? — Так что, — помолчав, переспросил Шейн, — будешь мириться или нет, террорист ты несчастный? Поджав лапы, я покорно опустил голову на его руку. Большой, теплой и безопасной — такой она была.