Серине

Ей было больно. И некомфортно. Она, наверно, до сих пор не осознала, что произошло с ней полтора часа назад. Голова сильно гудела от удара, грудная клетка болела так, что она дышала часто и с шипением. Единственное, что она хотела на данный момент — избавиться от всех этих проводов и отправиться домой. У нее был шок. Некое непонимание. И страх. Тягучий, липкий, холодный страх, будто самое страшное еще впереди. Врач, который говорил с её матерью, будто не знал, что она в сознании и всё слышит. Рядом стояла старшая сестра, иногда бросая на неё странные беспокойные взгляды, и часто оглядывалась, будто боялась чего-то. Серине казалось, будто эти лекарства наоборот делают слух ещё чётче. Холодные бесчувственные фразы вихрем проникали в голову, заставляя больно зажмурить глаза. Изнасилованная и избитая. Ей вкололи что-то в очередной раз и медсестра, ласково поглаживая её по голове, шептала не совсем внятные слова. Серине подумала о том, что опоздала на встречу с женихом и закрыла глаза. Давид уже знает? Он придет? Когда? Она так хотела рассказать о новом элементе, который выучила сегодня в балетном зале. На этих мыслях она и отключилась. Никто не предполагал, что произойдет такое с ней. Двигаясь вперед через рутину повседневной жизни, никто не думает о том, что может произойти с ним в следующий час, день. И Серине, будучи жизнерадостной и довольно активной молодой девушкой, никогда не задумывалась о жизни так глубоко. Она заботилась о матери, старшей сестре, часто общалась с бабушкой, которая жила в довольно далекой и как-то отрешенной от цивилизации деревне. И ещё, она сильно любила одного мужчину, женой которого собиралась стать через полгода. Это была спокойная идиллия ее жизни, и она любила эту жизнь. Любила все мгновения рядом с людьми, которых любила и была предана. Любила, когда мама по вечерам гладила её длинные волосы, и сестра рядом хвасталась очередным платьем. Любила быть в объятиях любимого человека, вдыхать родной мужской запах и чувствовать себя защищенной и единственной для него. Любила быть его солнцем, как он называл её. Она любила его всем своими девичьим наивным сердцем. Мать девушки стояла молча, облокотившись о стену. Все время смотрела на мирно спящую дочь, на синие пятна на нежной и такой неестественно бледной коже. И всякие мысли посещали одинокую женщину, которая столько лет справлялась в одиночку со всеми трудностями и очень гордилась своими дочерьми. Амалия не знала что делать. На носу свадьба старшей из дочерей и она не знала, сколько шума будет после того, как люди узнают о случившемся. Зато знала, какой будет реакция семьи, в которой старшая Сима будет жить. Знала ещё одно — она все сделает, чтобы уберечь их от гнусных сплетен. Когда позвонила мать, которая жила в деревне уже довольно долгие годы, у Амалии в голове быстро созрела достаточно оптимальная версия действий. Это будет лучше для всех на данный момент. Попросив мать как можно быстрее приехать в город, она отключила связь и снова взглянула на спящую Серине. Не понимая кому — себе или дочери — прошептала: — Всё будет в порядке. Когда Серине очнулась, было светло. Она вдохнула полной грудью и сильно закашляла. Сима в миг оказалась рядом и нежно придержала ее голову. Чуть успокоившись, Серине откинула голову и бросила беглый взгляд в сторону сестры. — Привет, — лишь произнесла Сима. Секунды хватило Серине, чтобы увидеть как напряжена и напугана её сестра. Серине пыталась улыбнуться. Но ей не удалось. Она казалась себе такой пустой и безликой, и под пристальным взглядом сестры она поняла, что хочет побыть одной. Больше не давая сестре ни секунды раздумий, Сима неожиданно резко наклонилась к девушке, взяла ее лишенную всяких сил ладонь и прижала к губам. — Серик… Я… Серине заметила, настолько белой смотрится собственная рука в сравнении с доволи светлым лицом сестры. Увидела свои разбитые пальцы и ногти и у нее началась паника. — Я не в силах понять, что ты сейчас чувствуешь, — дрожащим голосом быстро пролепетала Сима, — но, пожалуйста, ты только живи. Я хочу, чтобы ты жила. Девушка задохнулась от напора сестры и быстро спрятала руку под одеяло, отвернув лицо и закрывая глаза. Слезы так и просились на свободу, но Серине сильно сглотнула и попыталась дышать ровно. Ни к чему сейчас нервировать Симу своими слезами. Говорить сейчас с ней она не хотела, да и не была готова. Просидев с сестрой еще часик, Сима ушла, с удивлением отмечая про себя отсутствие в больнице Давида.

24 часа назад.

— Ты когда освободишься? Серине отметила, что жених в отличном настроении. В последнее время Давид стал раздражительным в связи с проблемами на работе, но сегодняшнее его настроение радовало и ее, несмотря на дождливый хмурый день. — После занятий я полностью в твоём распоряжении. — A не можешь пораньше? — кажется, он нервничал. Серине вздохнула. — Нет, родной. Прости… Я попытаюсь, но сегодня у нас важная репетиция. — Хорошо. Тогда я заеду за тобой. Завершив вызов, Давид наклонился к столу и налил себе и другу еще виски. — Хочу ускорить свадьбу, — сообщил он, когда Марат взял стакан и вопросительно взглянул на него. — Ого, а она знает? — Нет еще, — усмехнулся Давид, — но уверен, что ей это только по душе будет. — Что, не терпится видеть ее уже каждый день? — засмеялся друг. Давид выпил до дна и со стуком поставил стакан на место, слегка улыбнувшись. — Нет, брат. Уже нет. Я хочу, чтобы моё солнце светило только мне. Серине стало плохо в середине занятий. Ее шатало и почему-то болела лодыжка, которую она сильно травмировала в детстве. Но назвать свой день непродуктивным она тоже не смогла, потому что смогла наконец выучить технически сложный новый элемент. Её отправили домой, велев как можно хорошо выспаться, беречь себя и завтра с утра быть в зале занятий. Звонить Давиду она почему-то не хотела. Решила сделать сюрприз любимому, купила свои любимые конфеты и крепкий кофе для него и словила первое попавшееся такси. В тот день Серине так и не доехала до любимому человеку.

*****

Давид метался, как сумасшедший. Её искали уже несколько часов, и он понятия не имел что могло произойти. Имея большие связи и подключая к поискам всех, кого смог достать, мужчина не находил себе места и продолжал названивать её знакомым и спрашивать, вдруг они что-то забыли, упустили. Безумные мысли крутились в голове, не давая покоя, и он лишь тихо рычал, пытаясь собраться. Он не смог спокойно смотреть на слезы её матери и сестры, прекрасно понимая, что такие мысли посещают не только его. Серине нашли под утро, за городом, в том самом такси, который она остановила. Она была сильно избита и без сознания, и рядом с ней лежал труп того безумца, который был за рулем. Тот оказался бывшим уголовником, который покончил с собой почти сразу после того, как сотворил весь этот ужас с девушкой. В больнице оказалось, что он её не только избил. Давид никогда еще не чувствовал себя настолько бессильным. Злость на себя, на неё — всё в миг обрушилось на его голову, лишив возможности здраво мыслить. Он знал лишь одно — если бы она слушала его, все было бы иначе. Давид был взбешен тем, что этот урод посмел тронуть ее. Посмел испачкать чистую Серине, которая всегда была по-детски наивна. И после всего покончил со своей жалкой жизнью, лишив его возможности выпустить свой гнев на волю. Он пил долго и много, но так и не смог отключиться хотя бы на время. Давид никогда не считал себя консервативным мужчиной. У него были свои взгляды на определенные вещи. Серине была для него самым чистым созданием, девушкой, с которой он хотел провести всю оставшуюся жизнь. Её присутствие в своей жизни он считал слишком светлым, а также знал, насколько хрупкое и ранимое её сердце. Знал, как может обидеть её одним лишь взглядом, потому что слишком сильно его чувствовала Серине, слишком чутко и точно. И он знал, настолько она зависима от него. Серине и не скрывала никогда свои чувства, будучи совсем не коварной. Но почему-то то, что с ней случилось, начало отталкивать от нее. Он постоянно думал об этом и не знал, как будет вести себя после всего. Давид так и не смог пойти к ней на следующий день. И на последующий день тоже. Он чувствовал, что нужен ей. Знал, что ей нужна именно его поддержка, когда с ней захочет поговорить полицейский. Но каждый раз останавливался, когда уже стоял у двери её палаты. На четвертый день, открыв глаза, Серине сразу увидела мужской силуэт у окна в своей палате. Она не напряглась, как во все эти дни, когда к ней приходили другие мужчины. Потому что поняла — это Давид. Он стоял к ней спиной, и Серине жадно смотрела на него, вбивая в себя его образ, плечи, широко поставленные ноги, руки, которые он держал в карманах. Серине так хотела… Так хотела его прикосновений. Именно его прикосновений. Чтобы повернулся, взглянул на нее тепло, как умеет только он, сказал, что все будет хорошо, что, может быть, когда-нибудь… Но вместо этого Давид упорно стоял на месте и всматривался в стекло окна. Его спутанные волосы и мятая рубашка говорили о том, что он провел не одну бессонную ночь. Наверное, именно тогда умерла её душа. Когда он повернулся к ней, от него веяло таким ледяным холодом, что Серине вздрогнула. Его серые глаза, казалось, стали совсем бесцветными, и смотрел он на неё так отрешенно, будто хотел испепелить одним взглядом. Он молча подошёл и сел рядом, смотрел на неё не мигая. Серине отчаянно искала тепло в его глазах, но столкнулась лишь с непробиваемым льдом. — Давид, — тихо прошептала девушка, пытаясь дотронуться до него дрожащей бледной рукой. Это был первый раз, когда она сама сделала попытку прикоснуться к кому-то. Но он не позволил ей прикоснуться к себе. Не дал. Молча убрал руку и, опустив взгляд, не своим голосом сказал: — Лучше бы он тебя убил. Одним вдохом. Сухо, без всяких эмоций, не замечая, как Серине ещё больше побледнела после этих слов. Ей казалось, что она услышала, как разбилось сердце вдребезги. Ей казалось, что он только что наступил ногой на эти осколки и громко засмеялся ей в лицо․ Она шумно задышала и отвернулась. Давид заметил, как сильно задрожали её губы, как ожидание в её глазах сменилось чем-то диким. Отчаянием. Видел, как она сильно зажмурила глаза и свернулась клубочком, подняла колени ближе к лицу, пряча лицо и руки. Закрывая дверь её палаты за собой, он сделал несколько шагов и услышал её приглушенный вскрик и всхлипы. Давид резко развернулся и хотел вбежать в палату, как перед ним встала её бабушка, не позволяя зайти к ней. Она не смотрела на него враждебно, но у него было такое ощущение будто она прекрасно знала, что только что произошло. — Не смей, — резко прошипела она, и, чуть оттолкнув его, сама зашла к Серине. Тереза не закрыла дверь, и Давид увидел как Серине согнулась пополам и истошно завыла. У него задрожали руки. Осознание того, что он сейчас наговорил ей не сразу пришло к нему, но он чувствовал — то, что произошло, уже ничем не исправить. Давид так и остался стоять, пока один из докторов не закрыл перед ним дверь. Голос Серине уже не был слышен через несколько секунд.