Серине

Месяц. Месяц Давид жил в воспоминаниях об их последней встрече. Мать в отчаянии пыталась добиться, чтобы он разорвал помолвку с Серине. В делах был полный завал, и каждую ночь он пытался забыться либо в алкоголе, либо среди девушек, с кем часто проводил время до встречи с Серине. Ему было плохо. По утрам тошнило от самого себя, от трусости и слабости, которые он проявил в отношении с самым любимым человеком для него. По ночам ему снилась разбитая Серине, которая так безудержно рыдала после его жестоких слов. Ей было больно. Он сделал ей по-настоящему больно. И боль эта каждый раз отражалась в собственных бесцветных глазах, когда он смотрел в зеркало. Он много косячил, когда они встречались. Много раз довел её до слез своей грубостью и жесткостью, а она продолжала слепо его принимать и любить. Серине и правда была его солнцем. И он любил своё солнце по-своему, то нежно, то грубо, долго пытаясь противостоять нежным чувствам к этой хрупкой и ранимой девушке. Серине была как открытая книга для него, в одних лишь кристально чистых глазах он видел всю гамму эмоций, которые наполняли её. Как же он любил обнимать её улыбающееся лицо своими ладонями и долго-долго всматриваться в её глазки. Он скучал по ней. По её легким и несмелым, совсем невинным касаниям, по её беззаботной улыбке. Тереза запретила ему появляться рядом с ней. В последний раз когда он пытался разузнать её адрес, она была настроена категорично. А когда Давид напомнил, что он её жених и она не имеет право скрывать местонахождение Серине, Тереза усмехнулась и напомнила ему тот день в больнице. — Не требуй от меня ничего, Давид, — сухо сказала тогда она, — твое имя у неё вызывает лишь приступы паники. Сомневаюсь, что ты как-то изменишь это. Он знал — случись с ним что-то, она не оставила бы его. Сидела бы рядом днями, ночевала на полу, как сделала однажды, когда он сильно болел. Серине крепко держала бы его руку, пока он не окрепнет. А он в ответ наплевал в её открытое сердце, этим открывая рану в своём. И жил с этой болью, в этой агонии день за днем.