Sen'orita

Land in Miami The air was hot from summer rain Sweat dripping off me Before I even knew your name       Полудохлый вентилятор в прибрежном кафе лениво крутит лопасти, некогда яркий, а теперь затёртый до чёрных прорех на сиденье диванчик неприятно скрипит кожей обивки, когда он садится, а точнее, плюхается на него вслед за своей дорожной сумкой. Духота дикая, несмотря на близость океана. Ни ветринки – даже пальмы вдоль променада неподвижно замерли в знойном мареве утра. Страшно представить, до скольки градусов пропечёт к полудню. Пот стекает по шее за ворот косухи, он раздражённо стягивает её, оставаясь в одной светлой футболке, бросает поверх сумки, но тут же снова хватает в руки, хлопая по карманам и матеря про себя жару, рассеянность, межконтинентальные перелёты, джетлаг, глобальное Воспламенение, лето во Флориде и других штатах Америки в алфавитном порядке. Дойдя до Техаса, он наконец-то находит бумажник и выпрямляется, озираясь по сторонам в поисках персонала. – Эй, сеньорита, сообрази один кофе со сливками и бурито поострее, por favor! [пожалуйста - исп.] Длинные волосы, настолько чёрные, что аж в синеву, завораживающе струятся по узким плечам от движения, когда «сеньорита» оборачивается. – Как-как ты меня назвал? В него впивается жгучий взгляд неожиданно накрашенного глаза – одного, второй скрыт волосами – на симпатичном и гладком, но явно не девичьем лице. – Повтори. – Голос тоже и близко не женский, хрипловатый и низкий, похожий на его собственный. Чудится даже знакомый акцент… А он и не думал, что тоска по родине накроет так скоро. Официант неотвратимо приближается, и ни в его походке, ни во внушительном – почти как он сам, а он не коротышка какой-нибудь! – росте, ни в повязанном на реально тонкой талии замызганном фартуке нет ни капли женственности. Сплошные острые углы, прямые линии и... подводка для глаз? Всё равно, маловата деталь, чтобы так облажаться с идентификацией. К тому же, парень стоял к нему спиной. Это всё недосып. Чёртов джетлаг. Чёртова жара. Чёртова Флорида с её чёртовыми душными забегаловками на берегу океана и их симпатичными официантами. Он как раз открывает рот для объяснений да так и остаётся, когда длинноволосый, беспардонно присев на край столика, достаёт из кармана клешёных джинсов блокнот с карандашом. – Повтори, говорю, чего тебе там сообразить. Амиго. У этого парня волосы к половине лица приклеены, что ли?! Тянет проверить. Как и то, какие они на ощупь. Так-так-так, стоп. Кофе. Точно. Кофе и жратва. Желательно, без волос. И куда только смотрит здешнее начальство: работники трясут перед посетителями распущенными патлами! Сгрести бы их у затылка одной пятернёй, пропустить сквозь пальцы, спускаясь ниже, остановиться на самых кончиках и дёрнуть так, чтоб голова запрокинулась, открывая доступ к беззащитному, нежному местечку за ухом, и... Кхм. Он как можно ровнее дублирует заказ, сжимая от греха подальше под столом потные ладони. – Принято. – Официант, словно прочитав его мысли, закладывает карандаш за ухо, попутно заправляя туда же длинные мешающиеся пряди. Второй глаз – надо же, имеется! – как и первый, в тёмной обводке, и смотрит так же: пронзительно, будто насквозь, и с затаённой где-то в глубине наглой усмешкой. Теперь понятно, зачем прятать такие глазищи: не ровен час, огребёшь, глянув так на кого-нибудь случайно. Или приворожишь. Он провожает пристальным взглядом прямую спину, обтянутую форменной розовой майкой, на удивление свежей и не тронутой по́том в такую жару, стараясь не спускаться ниже линии ремня с прикреплённой сбоку металлической цепочкой. Так себе старается. – Горячий, – произносит он десятью минутами позже, приложившись губами к принесённой чашке, и официант, уже стартовавший от столика, вновь встряхивает волосами в развороте и делает два шага обратно к нему. – Не обожгись. Вопреки пожеланию, прожигает до самого нутра – ему кажется, что ещё немного такой игры в гляделки, и между ними натурально закоротит и искранёт. – Слушай... – собственный голос вдруг звучит чужим и скрипучим. Австралийский тягучий акцент не делает проще. – Я первый день в городе. Куда здесь у вас можно податься, а? – Смотря зачем, – откликается официант, продолжая без стеснения пялиться. Внимательный глаз – волосы опять упали, о резинках слышал вообще? или ощущения не те? – останавливается на его сумке, конкретно – на наклейке, оставшейся после перелёта, потом смещает прицел на щедро покрытые дорожной пылью сапоги. – Далековато от аэропорта. Пешком шёл? Опять. Насмешливый тон при абсолютно серьёзном лице. – Ну… хм… ага. – Он неожиданно тушуется, к щекам приливает тепло, а по голове бьёт удивление: ему неуютно, но при этом чертовски не хочется, чтобы парень отворачивался и уходил. Запоздало приходит ещё одна мысль: а мог ведь соврать, чтобы казаться покруче. Пешком, ха, скажешь тоже! Видишь вон тот навороченный квадроцикл на парковке?.. Вот и я нет. Он справляется со смущением, досадливо ведёт плечом и отвечает предельно честно: – Да я последнюю десятку сейчас тебе отдам. Чё и спрашиваю. – La pobreza no es un vicio [Бедность – не порок - исп.], – длинноволосый незлобно фыркает и продолжает деловито уже по-английски: – На пляже неподалёку есть сувенирная лавка старика Хорхе, легко найти, от нас налево и по прямой, так вот, там стойка с бесплатными объявлениями и путеводителями. Или... Официант ещё раз задумчиво и цепко его осматривает, словно сверяясь с чем-то внутри себя. И, по всей видимости, там что-то сходится. – ...я заканчиваю в десять.

***

      Пришедший с океана ливень не приносит желанной прохлады, только впустую буянит, колотя по козырьку над задним крыльцом, как взбесившийся. От воды в раскалённом вечернем воздухе всё кажется вязким и липким. Мейс с отвращением трогает ручку служебной двери кафе, закрывая, отирает руку о джинсы, привычным жестом откидывает с лица волосы и устало приваливается к стене, прикрыв глаза. Несмотря на поздний час, Мейс совсем не торопится выйти из-под козырька под противные тёплые струи. Заболеть от такого, конечно, не заболеет, выяснил уже, да и куртку на всякий накинул, но перспектива намокнуть всё равно радует мало. С некоторых пор особенно. Шикарный макияж жаль тоже не в последнюю очередь: от фиолетово-чёрного карандаша, который Мейс так удачно подрезал у своей сменщицы в том месяце, остался совсем уж смешной огрызок. Из прорехи в шифере Мейсу на голову падает крупная капля, запутывается в длинной пряди и моментально впитывается, превращая её в мокрую сосульку. Именно сегодня, как назло, порвалась последняя резинка. «Вот поэтому ты и родился, Мейсон», – пошутила бы в ответ на такую жалобу мама. Только жаловаться больше некому. И дома больше нет. Всё теперь у Мейса временное: гражданство, жильё, работа. Свобода. И срок может истечь в любой момент. Поэтому Мейс живёт настоящим, не загадывая наперёд, коротая неотличимые один от другого дни. Даже имя решает укоротить на пару букв. Всё равно те, кто мог бы к нему обратиться по-старому, в лучшем случае остались в другой жизни другого штата. В худшем – уже никогда не узнают, кем он стал. В кого превратился. Совсем рядом раздаётся механический щелчок и вспыхивает огонёк зажигалки. – Está lloviendo a cántaros. [Льёт как из ведра - исп.] Мейс вздрагивает и резко разворачивается на голос – в глазу, не скрытом за волосами, бликует газовое пламя. Всего какой-то секундой, но дольше, чем оно горит в руках незнакомца. Хотя, не такого уж и не. Сегодняшний туристик. В круговороте рабочего дня Мейс даже как-то успевает о нём забыть. Сейчас воспоминание вспыхивает с новой силой. Забавный. Принял Мейса со спины за девчонку. Придурок. Но, вроде, не злой. Легко смущается. Весь наружу – читать по лицу такого, как детскую книжку с картинками. Лохматый, капец. Крашеные в огненный вихры выцвели чуток и отрасли больше, чем на полбашки, чёрные корни с головой, в прямом смысле слова, выдают в чуваке неместного. Хотя, здесь, в Майами, мог бы легко сойти за своего, но не допёр, похоже. Первый день в новом городе с одной мятой десяткой, ха. Значит, тоже беглец, как и сам Мейс, только иного рода, иначе он бы сразу почувствовал. Впрочем, это не так уж и важно. Все сейчас бегут от чего-то. Или за чем-то. – И давно ждёшь? – спрашивает Мейс, быстро справившись с удивлением. Парень не отвечает, почему-то мрачно на него глядя, неопределенно качает рукой с сигаретой, переступает с ноги на ногу. В тусклом свете единственного освещающего дворик фонаря Мейсу становится видно кладбище окурков у его ног, приличное такое, на добрую пачку. Значит, давно. – Слушай… – Мейс отводит взгляд, провожая им стекающие с края козырька ручейки. – Погода не экскурсионная, ты уж извини. Мейс и сам не до конца понимает, зачем сделал это утром: подарил первому встречному надежду на... что-то. Может быть, потому что сам уже давно ни на что не надеется. И он не жалеет, нет, вернее, жалеет только, что всё сегодня идёт не так. А ещё Мейс не хочет забирать свой же подарок. – Могу подбросить тебя до отеля в качестве компенсации за ожидание, – говорит он. – Где ты остановился? Снова молчание. Глубокая затяжка. Дымный выдох. Шумный вдох. – А прямо здесь. Мейс непроизвольно втягивает носом никотиновые пары и представляет, как, пока он там порхал между столиками и кухней, этот индивид всё время здесь околачивался: стоял, курил, сидел, измерял долговязыми шагами внутренний дворик, ещё курил и снова садился, облокотившись покатой спиной на стену кафе, прогретую за день на солнце. Вероятно, в таких случаях принято говорить: «Тогда поехали ко мне» или: «Давай снимем комнату на ночь», по закону жанра. Жанра «дешёвое порно», разумеется. Мейсу как-то предлагали стать актёром. Там, в прошлой жизни другого штата. Возможно, надо было тогда соглашаться. Сейчас же у Мейса нет ни желания что-то из себя изображать, ни лишних денег на номер, ни места, куда можно было бы пригласить парня бесплатно. Стараясь унять куда более сильную, чем рассчитывал, досаду, Мейс отрешённо шагает под дождь. Что ж. Приятно было не познакомиться. Амиго. – Эй, ты куда?! Погоди, эй, Даллас! – прилетает взволнованно в спину, и Мейс встаёт как вкопанный. Тёплые капли неприятно стекают за шиворот, под воротник куртки с эмблемой «Даллас Маверикс». К чему удивляться, что прошлая жизнь не отпускает, когда буквально носишь её на плечах? Мейс давно мечтает от неё избавиться. Вместе с курткой. – Без обид, что я так тебя? – парень тут же оказывается рядом, обгоняет спиной вперёд и встаёт на пути, забавно отфыркиваясь от побежавшей по лицу воды. – У тебя не было бейджа, – объясняет он и добавляет с ухмылкой: – А за «сеньориту», я думал, ты мне втащишь. Мог бы, отвечает Мейс мысленно, но не устраивать же драку на рабочем месте из-за практически комплимента, хоть и тупого. Уголки его губ сами собой расползаются в непрошеной улыбке. Чтобы прекратить это, Мейс представляется. – Мейс, – парень пробует на слух доверенное ему имя, и от этого по позвоночнику Мейса вслед за дождевым потоком устремляется жаркий трепет. – Мейс и всё? А дальше? – А ты хочешь дальше? – прямо спрашивает Мейс, но ответ услышать не успевает, потому что дальше, хотят они оба того или нет, происходит сразу и очень многое. Парня вдруг встряхивает на ровном месте, будто от пропущенного хука невидимого противника, он по инерции делает неосторожный шаг прямо на Мейса, цепляется жёсткими пальцами за отворот расстёгнутой куртки и поднимает на её владельца распахнутые в полном недоумении огромные глаза, на дне которых уже плещется, готовясь вскоре перелиться через край, раскалённая мощь. Очень Мейсу знакомая. Ему даже не надо поворачивать головы, чтобы узнать, что на ладони другой руки парня распускается пока ещё с робким свечением двухцветный огненный цветок. Зато Мейс, всё ещё притиснутый крепким судорожным захватом почти вплотную, отлично видит, как его взгляд стекленеет, наполняясь кипящим внутренним пламенем, и слышит, как тот, прежде чем потерять контроль окончательно, успевает выдавить: – Мейс... Бе… ги! Твою же мать, думает Мейс. Бежать бы, и правда, надо, думает Мейс. И неподвижно остаётся на месте, наблюдая с пугающе безмятежной отстраненностью, как тело парня окутывает беснующимся высвобожденным огнём. Дождь шипит, испаряясь на полыхающей коже. Пламя резво перекидывается на Мейса, но не жаля, а ласково обнимая, облизывает горячими языками с пылом тысяч умелых любовников, вплавляя в новую, экстатически правильную реальность, в которой можно быть собой и при этом не в одиночестве. Его собственный огонь, почувствовав компанию, рвётся наружу, бешено колотя изнутри по грудной клетке вместе с зачастившим сердцем, и Мейс, не в силах больше сдерживаться, отпускает и его, и себя, разгораясь в ответном пожаре. Столб двойного пламени устремляется высоко в ночное небо, кружась неоновыми искрами среди дождевых капель. Где-то очень близко взвывает пожарная сигнализация. Отмерев, Мейс трогает парня за плечо, другой рукой отцепляя от куртки его напряжённые пальцы, и, подумав, не выпускает, а переплетает их со своими. В ответ ловит горящий взгляд, ведёт таким же по чужому лицу и усмехается. Медленно поднимает свободную руку и, едва прикасаясь, смахивает лёгким движением с приоткрытых, пышущих жаром губ невесомый пепел – остатки не выдержавшей пламенного напора и истлевшей полностью сигареты. Вслед за подушечкой его большого пальца тянется нить живого огня. – Валим отсюда.

***

Sapphire moonlight We danced for hours in the sand Tequila Sunrise Your body fit right in my hands       Дождь давно прекратился, но успевший напитаться влагой потяжелевший песок лезет под майку, забирается в отвороты джинсов и липнет к голым стопам и ладоням, когда Мейс, сидя на своей многострадальной куртке, откидывается назад на прямых руках, с удовольствием расправляя затёкшие без долгого движения плечи. Сколько времени они уже на этом пляже, Мейс не скажет даже примерно. Где это – «этот пляж» – тоже. Но, судя по обозначившейся мерцающими огнями линии горизонта и стремительно тающей на тёмной глади воды лунной дорожке, от города они не так уж и далеко, и скоро начнёт светать. Погони за ними не наблюдается, что радует, но после такого фаер-шоу на заднем дворе кафе о работе там, естественно, придётся забыть. Мейс не то чтобы очень переживает по этому поводу. Сейчас собственное будущее мало его заботит. Во всяком случае, явно меньше, чем второго человека на этом пустынном пляже. Мейс поднимается с места и бредёт по берегу туда, где в сапфировом облаке огня и пара по колено в воде прохлаждается новоиспечённый Опалённый. Новоиспечённый. Прохлаждается. Ха-ха, вот так каламбур-комбо. Они не сказали друг другу слова с тех пор, как после бешеного полёта сквозь ночные улицы обнаружили себя здесь, на диком песчаном откосе, уходящем в едва тронутое по случаю безветренной ночи волнами бесконечное водное полотно. Парень сразу же направился туда, и Мейс не стал останавливать или приставать с разговорами, по себе зная, что в такой момент не до них. Вообще не до чего. Но всему же есть предел. В том числе, терпению Мейса. В конце концов, внезапное Опаление – чем не повод для знакомства. – Эй, амиго, – окликает Мейс, морщась, когда солёная влага у кромки прохладно лижет ступни. – Как тебя звать-то хоть? – Коротко вздохнув по сухой одежде, он заходит глубже, вставая вровень с неотрывно глядящим вдаль парнем, по телу которого ритмично пляшет яркими искрами новорождённое пламя. Тот откликается после долгой паузы, так и не повернув головы: – Гуэйра. Мейс изумлённо присвистывает, оценив. – Почти что hoguera [костёр - исп.]. Тебе подходит. Теперь ещё больше. Гуэйра не реагирует, но огненный ореол вокруг него ширится взбудораженными сполохами. – С Днём рождения, в смысле, Опаления тебя, костерок, – говорит Мейс негромко и, подумав, протягивает руку, коротко хлопает Гуэйру по плечу, глядя на его профиль в причудливом отсвете пламени и, уже не раздумывая, запускает пятерню в непослушную чёрно-рыжую шевелюру, несильно потянув к себе за жёсткие завитки. Гуэйра послушно поворачивается в его сторону, мажет по лицу всё ещё расфокусированным взглядом, словно видит впервые и… И тут парня как прорывает. Он издаёт какой-то нечеловеческий звук, аж подскакивая на месте, чем вызывает вокруг себя череду локальных цунами, хватает теперь мокрого с ног до головы Мейса, опешившего настолько, что тот так и продолжает стоять с вытянутой рукой, за эту самую руку, возбуждённо стискивая и тряся тонкое запястье. – Не, ну ты видел, Мейс, видел, а?! – громко вопит Гуэйра ему в лицо, яростно жестикулируя свободной рукой. – Я такой… А!! А оно как… Ы! И к тебе… А это… И дыщ!! А потом… И мы… Ух, бля! Ваще! Выпалив это, Гуэйра вытаскивает впавшего в ступор от такого напора Мейса из воды на берег, кружит с ним по рыхлому песку в безумном танце, ликующе голося и подпрыгивая, напрочь лишая того возможности напомнить, что он, на минуточку, при этом присутствовал. И всё это тоже чувствовал. И продолжает чувствовать сейчас. И особенно близко ему, пожалуй, «ух, бля!». – Слушай, то, что с тобой сегодня произошло, это… – осторожно начинает Мейс, потирая измученное запястье, когда Гуэйра, наконец, отпускает его руку, выдохнувшись, и, тяжело дыша, опирается на полусогнутые тощие колени. Но у него хватает воздуха, чтобы перебить и закончить: – Охуительно! Гуэйра поднимает свою лохматую голову и сияет прямо на Мейса ясными глазами, в которых больше нет тени смятения или страха, только искрящий азарт и где-то совсем глубоко – тёплый, лучащийся уверенностью свет. – Не представляешь иногда, насколько. – Мейс усмехается, щелчком вызывая собственное пламя, и делает плавное движение вдоль тела, от чего его одежда моментально высыхает, а следы от жёстких пальцев Гуэйры на пострадавшей руке бесследно растворяются вместе с втёкшим под бледную кожу огнём. – И курить теперь можешь, сколько влезет, – добавляет Мейс, довольный произведённым эффектом. – Круто! – выдыхает Гуэйра с искренним восхищением и тут же принимается тоже сушиться, творя вокруг себя дёрганые пассы руками, словно фокусник-самоучка, но это, к удивлению Мейса, срабатывает. – Только я сигареты… это. И деньги… Гуэйра осекается, хмуря брови, и снова всматривается в своё ручное пламя. – А как же теперь... – Он умолкает, не в силах доформулировать. Интересное сочетание, – проносится в голове у наблюдающего за парнем Мейса, – вроде, быстро схватывает, но тугодум ещё тот. Сам Мейс, прошедший через Опаление пару лет назад, пусть и при совершенно других обстоятельствах, примерно догадывается об окончании так и не заданного вопроса. Как теперь… всё? Жить. Делать привычные вещи. Раздобыть, например, деньжат на приличное курево. К счастью для Гуэйры, у Мейса есть некоторые ответы. – А вот так, – говорит он негромко и отрывисто, подходя ближе. – Скрывать. Контролировать. Приручить. Опаление происходит, как правило, из-за какого-то очень сильного чувства… – Умный, да? – косится на него Гуэйра. – Скорее, опытный, – поправляет Мейс. – У меня, когда я, ну... Неважно. Не обязательно говорить. Главное, сам пойми, что это за чувство, запомни, сохрани и спрячь как можно дальше. После этого Гуэйра вновь замолкает так надолго, что полоска тёмно-фиолетовой – совсем как размазавшаяся по всему веку подводка Мейса – воды у горизонта вдали становится сначала бирюзовой, а после разгорается всеми красками восходящего солнца, запутавшегося в беспорядке его волос. Точно тугодум. Гуэйра отрывается от созерцания рассвета над океаном, чтобы посмотреть на Мейса, не так долго, но очень пристально. А потом снова берёт его за руку. …Но схватывает на лету. – А что, если я не хочу? – спрашивает Гуэйра упрямо и уточняет, как-то уж очень безумно ухмыльнувшись: – Прятать. – Не прячь, – великодушно разрешает Мейс, чувствуя, как ненормальное веселье разбирает и его. – Тогда нас обнаружат и сдадут Ледовым силовикам. А те приедут за нами и схватят. – Схватят, – повторяет Гуэйра и по-хулигански скалится. – Если поймают. Безумие передаётся воздушно-капельным путём? Мейс, если что, не против проверить и другие. Он качает головой, не в силах перестать лыбиться, как дурак, как пьяный, как… – Что скажешь? – интересуется Гуэйра в точности с таким же выражением лица. – Значит, будем гоняться с Ледовыми, – постановляет Мейс с нервным смешком. – Почему нет. Окей. Bien [Хорошо - исп.]. Ты в курсе, что ты в край отбитый? – Отбитый Опаленный, – смакует Гуэйра нараспев и крепче сжимает руку Мейса восхитительно горячими пальцами. – А что, мне нравится. Звучит. – Тогда вперёд, Отбитые Опалённые! – орёт Мейс во всю глотку, на кураже зажигая в высоко вскинутом вверх кулаке факел их дикой свободы. Снова временной, но, похоже, отныне одной на двоих. * ...а Гуэйра исполняет желание, засевшее в нём с самого первого взгляда на симпатичного патлатого официанта из прибрежной кафешки в Майами. Он кладет свободную руку на его макушку открытой ладонью, медленно и уверенно ведёт вниз по волосам, наслаждаясь их гладкостью, с упоением зарывается слегка подрагивающими пальцами и тоже сжимает кулак, прижимая несопротивляющегося Мейса к себе, жадно втягивает его аромат: табака, солёного океанского бриза, нагретых от жары кофейных зёрен и горелого масла для бургеров. И от этой смеси Гуэйру кроет не хуже, чем от бутылки неразбавленной текилы натощак. Когда между их с Мейсом пылающими лицами остаются считанные миллиметры, Гуэйра вызывает свой огонь, и только фотофиниш помог бы определить, что сплетается первым: языки их пламени или их собственные. Где-то вдалеке слышится нарастающий гул сирен, но момент не испорчен. Просто они выберут какой-нибудь другой, новый для обоих, штат.       Куртка Мейса так и остаётся лежать на пляже, эмблемой техасского баскетбольного клуба вниз.