Sen'orita

Гуэйра складывает указательный и средний пальцы, подносит к губам, стучит по ним пару раз плашмя и вопросительно дёргает бровями и подбородком, перехватив взгляд Мейса. Тот понятливо кивает, достаёт из кармана джинсов початую пачку, выбивает оттуда две сигареты – одну протягивает ему. Жаль, не все такие понятливые, как Мейс. Вот мужик на заправке, например, не понял с первого раза, что дарит им этот замечательный блок сигарет, два больших пакета острых начос и всю сегодняшнюю выручку. Пришлось растолковать недотёпе, что в противном случае его заправка вместе с прилавком и им самим взлетит на воздух. Кратчайший путь к взаимопониманию, как обычно, помогли найти сотворённые из пламени пушки. Гуэйра щёлкает пальцами, вызывая огонёк, и Мейс придвигается ближе, поджигая свою сигарету от него же. Они сидят, облокотившись на байки, и молча курят, провожая очередной день непростой, зато до сладкой дрожи вольной жизни. Который из – Гуэйра не считает. Ему всё чаще начинает казаться, что так было всегда: наперегонки с судьбой, против потока тугого ветра в лицо на бешеной скорости, нарушая законы, запреты и правила, сквозь времена года, потеряв счёт дням, деньгам, дорогам и городам, оставленным позади в огне. И, главное, вдвоём. Вместе. А всё, что было до Мейса – раскалённая Аделаида с душными родственниками и мутными приятелями, невнятная школа, такой же колледж и побег из замкнутого круга гигантского острова ближайшим рейсом в никуда, – просто дурной сон, растянувшийся на десятилетия. Иногда Гуэйре кажется, что всё наоборот, и это Мейс ему приснился. В такие ночи он подолгу лежит, глядя в потолок, брезентовый навес или звёздное небо, – тут уж как повезёт – и перебирает чёрные пряди до тех пор, пока Мейс не поднимет голову с его груди и не проворчит недовольно: – Ты их уже все по десять раз измочалил, Гуэйра, совесть имей, я вчера только башку помыл, и вообще спать давай, ну. И тогда глаза закрываются сами собой, потому что леденящий душу страх открыть их утром и обнаружить себя в другом полушарии и в одиночестве отступает. Задумавшись, Гуэйра не замечает, как, дойдя до фильтра, огонёк переползает на него и, задорно потрескивая, устремляется к пальцам. Мейс рядом со вкусом затягивается, приканчивая сигарету, забирает у очнувшегося Гуэйры остатки его, складывает вместе со своей и растирает в стиснутой ладони, а после, резко её разжав, отпускает по ветру горстку горького пепла. – De nada [Не за что - исп.], – отвечает Мейс тихо на неозвученную благодарность и усмехается, как умеет только он: одним уголком тонких губ, с проскочившей в глубине серьёзных тёмных глаз озорной искоркой. Гуэйра смотрит на Мейса и думает, что они могли бы вообще не говорить друг с другом вслух и при этом продолжали бы неплохо общаться. А ещё о том, что Мейс всегда вставляет в речь испанские словечки и целые фразы, когда волнуется или не контролирует себя, и это, пожалуй, единственное, что в нём Гуэйру раздражает. Потому что Гуэйра тоже так делает, maldita sea [чёрт побери]. – Давно хотел сказать: твой испанский отстой, – произносит он, зыркнув на Мейса с вызовом, нарочито растягивая слова. – Твой австрало-испанский, между прочим, тоже, malparido [говнюк], – не остаётся в долгу Мейс и ехидно добавляет: – Я терплю из вежливости. Врождённой. Гуэйра хочет ответить, но давится вдруг колкостью, почувствовав резкую смену настроения: Мейс, мигом растеряв всё веселье, подвигает ближе к груди согнутые ноги и обнимает их, устраивая подбородок между острых коленей. Они нечасто упоминают прошлое. Особенно вслух. Но изредка всё-таки удаётся улучить хрупкие минуты уязвимой откровенности, такой, как сейчас. Видимо, тоже испытав правильность момента, Мейс, помолчав, поворачивается к Гуэйре и спрашивает: – Откуда твои? – Куба. У тебя? – Нью-Мексико. – И при этом мы оба – коренные австралийцы. – Гуэйра неестественно широко и нервно улыбается. – Прикол, скажи? – Ну, да, – неопределённо хмыкает Мейс. – По такому приколу многие тогда двинули в Австралию, ну, когда всё только началось с Опалёнными. Там ведь сначала считалось более-менее безопасно из-за самого низкого числа случаев Опаления. – Не считая того, что тебя стремится прикончить практически вся фауна и кое-что из флоры, – замечает Гуэйра, но Мейс, будто не слыша, продолжает: – Это я потом уже узнал. А так – смутно помню. Мы вернулись в Штаты, когда мне было пять. Мать с отцом разбежались, она взяла нас с сестрой в охапку – и адьос. Гуэйра не знает, что на это ответить и только неловко меняет позу, вытягивая вперёд длинные ноги. Нарушает тишину снова Мейс: – А ты почему оттуда свалил? – Не хотел портить целому континенту статистику своим Опалением, – отшучивается Гуэйра и не спрашивает про сестру. Мейс тоже не лезет в душу с расспросами. Только произносит едва слышно: – Твои хотя бы живы. – И чё из этого? – преувеличено грубо и громко отзывается Гуэйра. – Всё равно что нет их. А может, и реально уже нет. И не были мы никогда семьёй. И не надо мне, – говорит он с затухающей злостью, переплавляющейся в неприкрытую нежность при взгляде на Мейса. – У меня ты есть. Mi familia. [Моя семья - исп.] Мейс, стряхнув невесёлый настрой, возвращает Гуэйре взгляд, и его тёмные глаза при этом теплеют. – А ты – моя австрало-испанская катастрофа. – Он хлопает себя по карману. – Ещё по одной?       Став Опалённым, Гуэйра практически сразу и очень чётко осознаёт: экономить на сигаретах не получится. Если здоровью всё равно никакого ущерба, то смысл себе отказывать? Вот именно, нет его. При таком раскладе Гуэйру несколько обнадёживает существенная экономия на презервативах.