Лютики.

      Ноги Лютика заходились от острой боли. Он шёл без продыху уже два дня, лишь изредка останавливаясь, чтобы отпить воды из фляги. Августовское солнце нещадно палило, дожигая уже пожухлую траву, и пот лился градом с висков измученного барда. До города оставалось недолго, и хотелось дойти к завтрашнему утру. А там останется только дойти до ближайшего постоялого двора, снять замызганную комнатушку и можно прилично поспать и подзаработать. Приступ кашля неожиданно застиг юношу, и у того на мгновение потемнело в глазах от нехватки воздуха. Хворь эта была у Лютика уже чуть больше чем с месяц, но до недавнего времени он особо не беспокоился — Геральт обещал отвести его к знахарке сразу после облавы на дракона. Не сложилось.       Лютик до сих пор чувствует эту жгучую боль в горле, совсем как тогда, когда Геральт кричит на него. «Это все из-за тебя!»— стоит звоном в ушах, а на землю падает охапка свежесорванных лютиков. «Если бы я мог чего-то желать, так это спровадить тебя подальше от меня!» Парень летел тогда вниз по скалам как ошалелый, словно он не трубадур, чьё призвание веселить пьяниц балладами, а рослый крепкий ведьмак, познавший немало чудовищ на своём веку. С тех пор минуло уже почти как три недели, а Лютик все не мог простить Геральту такую подлянку. Разумеется, он обижается лишь на то, что очутился в совершенно незнакомых ему краях один, без лошади, еды и питья. Господь один ведает, что бы сталось с ним и его драгоценной эльфийской лютней, если б мужик на хилой кляче и разбитой вдрызг повозке не подкинул его по милости душевной до затхлого городишки. Разумеется, Лютик печалится лишь о паре сбитых сапог и подранной рубахе, а не об их с ведьмаком многолетней дружбе. Это же очевидно.       Смеркалось. Закат привёл с собой прохладный свежий ветерок, ласкавший распалённое зноем и ходьбой тело барда, балующийся в его тёмных вихрах, подавая в лёгкие очередную порцию запаха кончавшегося уже лета, дозревающей ржи и спелого солода. Заходящее на окраине поля солнце брызгалось багрянцем, оседающим на пухких облаках нежной розовинкой. Несмотря на многолетние тренировки-походы бок о бок с ведьмаком, тело Лютика брала истома. Хотелось все же прилечь хоть на соломке, а не на сырой земле, хлебнуть перед сном эля и погрызть кусок пирога. Радости юнца не было конца и краю, когда у окраины молодого хмызняка по левой стороне дороги завиднелась деревянная хата, чуть покосившаяся набок то ли от времени, то ли от съехавшей под ней земли. Ноги сами несли барда по пыльной дороге навстречу долгожданному отдыху, и в сердце теплилась надежда хотя-бы на нормальный сон.       Хозяйкой оказалась милая худощавая старушка в дряхлой споднице, возрастом чуть помладше своей хозяйки. Женщина походила на старую ведьму, в седых прядях которой ещё где-нигде проглядывали чёрные волосы. Она сидела на лавке около избы, что-то тихо напевала и старательно вязала пучки сухих трав. Рядом в овражке паслась рябая коза, на диво упитанная и с лоснящейся шерстью. Только кое-где проглядывали пурпурные глазки прилепившегося репея. Живые глаза ведьмы с задорным блеском и океанами мудрости, расплескавшимися на дне, смотрели на мальчишку перед ними с любопытством. — Добрый вечер. Могу ли я заночевать у вас, сударыня? — прямо в лоб спросил Лютик, чуть поклонившись. — Заходь, дитя, — улыбаясь ответила ему бабулька. — Давненько ко мне гостей не заносило.       В доме было чисто и пахло сушеными травами. Они висели под самым потолком на толстой верёвке. Из мебели была лишь печь, обитая глиной, потрескавшаяся от времени лавка из сосны да такой же стол. Старуха налила барду кружку парного молока, поставила на стол горшок со скромным ужином — пшённой кашей — и принялась расспрашивать, куда, откуда и зачем идёт такой молодой и пригожий хлопец. Лютик не говорил, казалось, вечность. Поэтому с упоением рассказывал все последние сплетни окрестных городов и деревень, кто нынче на кого нападает, кто с кем дружит, у кого жена налево ушла. Рассказал и про бесстыдника Геральта, так подло поступившего с ним. Про многолетнюю дружбу ведьмака и трубадура Лютик рассказал во всех красках, даже исполнил пару баллад, с энтузиазмом перебирая струны лютни. И вовсе не от тоски по Белому Волку, а от яркого света лучины в уголках глаз собрались слёзы. Бабулька оказалась хорошей собеседницей: слушала его, почти не перебивая, лишь изредка вставляла свои пять копеек, но скоро стихала, снова слушая поток нескончаемых историй. Пару раз поток этот все же прерывался сухим и надрывным кашлем Лютика, но тот запивал очередной порыв тёплым молоком и, смеясь, стирал молочную пенку с губ.       Ночка для юноши выдалась тяжёлой. Кидало то в жар, то в холод, нескончаемо драло в горле и пить хотелось так, словно последняя капля упала в рот лет пять назад. Так плохо Лютику еще не было. Ощущения были смутно схожи с теми, когда джин разрывал ему горло. Но тогда бард не особо и боялся — на страже его глотки стоял ведьмак. Сейчас его не спасёт, казалось, ни Бог, ни Сатана, ни Йеннифэр. Ой, он кажется два раза подряд вспомнил Йеннифэр. Все закончилось лишь когда старуха слезла со своей печи и дала выпить какой-то отвар, что-то одновременно нашёптывая. Точно ведьма. Лютик уже и не помнит какой он на вкус. Не помнит и то, как провалился в долгожданный сон.       Проснулся он гораздо позже петухов. Старая женщина сидела за столом и вязала что-то похожее на одеяло. Видимо, готовилась к зиме. Лютик оделся и сел рядом за стол. Во взгляде ведьмы не было той лёгкости, что увидел бард вчера вечером. Завтракали они в тишине. Кашель словно ушёл восвояси, и последствий вчерашней ночи юноша не ощущал совсем. Под конец, прощаясь, Лютик вдруг ощутил приближение чего-то пугающего, это что-то расплескалось в его груди и вырвалось наружу раскатистым кашлем. На руку барда вылетел жёлтый лепесток лютика.  — Так я и думала, — старуха покачала головой. — Хворь сапраўданнага кахання.  — Чего? — бард вопросительно уставился на женщину. — О чем это вы, сударыня? — в горле стоял ком. Лютик слышал об этом, даже хотел написать свою очередную балладу про невзаимные чувства и болезнь истинной любви, но считал это лишь красивыми байками юных дев, не более.       Когда влюбляешься в кого-либо, и чувства твои кристально чисты и правдивы, но не можешь быть со своей любовью, ибо не знает она о чувствах твоих, в знак твоей любви растёт в тебе дорогой сердцу твоего возлюбленного цветок. И выходит из тебя твоя любовь кашлем с болью и цветами. И ежели за три рождения Луны не признаешься в чувствах своих, твоя любовь убьёт тебя. С первым опавшим лепестком начинается отсчёт. Дальше будет только горше. Найди его, мальчик мой.       Слова старухи терзали голову, а пучок сухих трав неприятно кололся в руке. «С ним есть у тебя ещё две Луны, помимо трёх, но не более», — это сказала ему на прощание женщина. Камень лёг на душу барда, но не от того, что он, оказывается, влюблён. За три недели, которые он провёл без ведьмака, не один город посетил юноша. И уж точно не один десяток постелей. Не одна красавица слышала от него пылкие слова любви, срывающиеся с губ в бурном экстазе, но кто из них забрал со словами измученное сердце трубадура? Лютик не знал. И никогда не узнает, решил он для себя. Ему осталось около полугода — блестяще! Нужно написать как можно больше баллад, соблазнить как можно больше пышногрудых красавиц и напоследок повидать Геральта. Посмотреть издалека на точёное широкоскулое лицо, провести одним взглядом по волосам, запечатлить в памяти получше, хотя куда уж лучше, каждый бугорок мышц, обтянутый чёрным сукном рубашки, последний раз взглянуть в медовые глаза. А что ещё нужно?

***

      В этом городе Лютик снова не задержался надолго. Забежал лишь в несколько таверн, выступал пару дней. И немного дольше понежился в объятиях черноволосой кудесницы. Она оказалась женой какого-то знатного боярина или торговца, бард не вникал. Но судя по тому, как изголодавшись смотрела на него дева, брак её едва ли можно было назвать счастливым. Уходя, лишь на одно короткое мгновение, увидел он в глазах красавицы печаль, и сердце свело от знакомого чувства — такая же жгучая печаль плескалась в глазах Геральта, тщательно скрываемая за ледяной стеной. Ноги несли барда в совершенно неопределённом направлении, карман приятно тянули монеты, а струны лютни, что висела за спиной, тихо позвякивали от прикосновений ветра. И было в этом звяканьи что-то невыносимо тоскливое, рвущее душу на мелкие частицы, словно там было что рвать.       Месяц минул незаметно. Юнец понял это лишь когда однажды был застигнут в дороге, что петляя шла через лесную опушку, сгущающимися сентябрьскими сумерками. Они навевали тоску, думы о предназначении и сырость. Хотя скорее это была просто сырость. Лютик исправно пил отвар из сухих трав, что дала ему старуха, так что о своей «любви» вспоминалось редко. Всё чаще думалось о сребровласом ведьмаке: как он там, жив ли ещё? Ну что за глупые вопросы, жив конечно, собака, что ему сделается. А вот помнит ли он своего барда? Юноша не уверен. И от этого становится будто холоднее даже в самых жарких объятиях. Иногда Лютик видит его во сне: красивого до невозможности, с чуть приподнятыми уголками губ — такова ведьмачья улыбка, в белой льняной рубахе, с шёлковыми волосами, спадающими с крепких плеч, а в руках охапка лютиков. Бард после таких снов подскакивает — кому тут будет до сна — а в груди щемящая нежность, тоска, безграничное желание. Он обессилено откидывается на комканные простыни, смахивает со щёк тонкие дорожи и пытается воскресить в памяти этот его личный памятник прекрасному. Хочется запечатать его навсегда в голове, запереть на тысячи замков и не выпускать. Он — лучшее, что было у Лютика. И Лютик это потерял.       В одну из таких ночей бард хватается за перо и пытается вычертить на пергаменте этот прямой нос, острые скулы, словно лезвия бритвы, уставший взгляд янтарных глаз. Получается, конечно же, не ахти. Он ведь музыкант, но никак не художник. С неведомо откуда взявшейся яростью юноша начинает перечёркивать неудавшийся портрет. Перо в его руках, жалобно скрипнув от недюжей силы, трескает, и паренёк с трудом сдерживает себя, чтобы не запустить чернильницей в оконное стекло. На душе до бесконечности пусто, а в груди клокочет нарастающими волнами кашель. В чернильное пятно на пергаменте падает лепесток лютика. При свете лучины он кажется ещё желтее и напоминает цвет глаз Геральта. Лютику больно, нестерпимо больно, и выплакаться-то некому, кроме как запэцканному клочку бумаги да сломанному перу. Внезапно приходит осенение: он ведь всегда так и делает, всегда плачется другим в балладах, пряча грусть и печаль под парой красиво рифмующихся строк. Так почему бы не воспеть печаль по ведьмаку на весь белый свет?

***

      Минул ещё месяц, а на ум не пришло ни строчки. Вернее, приходить-то они приходили, да всё не те, не о друге его Геральте. Все мысли, словно чертовки ласточки, вились в голове так близко, что казалось, стоит протянуть руку и ты без труда словишь одну из них. Но протянутая вверх рука хваталась лишь за холодный воздух от пролетаемой пташки и безысходно опускалась.  — Ты должен двигаться дальше, — сказала ему одна из двух дев, в чьём окружении сейчас сидел Лютик. Он не помнит, где именно встретил их, как добрались они до дома, и почему их «жертвой» стал именно он — менестрель — парень не понимал. Но находил весьма приятным теперь нежиться на коленях одной из сестёр, подставляясь будто охочий до ласки дворовый кот под нежные руки девицы, пахнущие розовым маслом. Другая же расчёсывала свои густые рыжие пряди, сидя перед ним на кровати. Волосы блестящими змеями падали на плотные розовые груди, прикрывая их от взора барда, тем самым немного досадуя.  — Я и пойду, — лениво ответил Лютик, прищуривая глаза. Эти две прознали про его хворь, но не шарахались, как от прокажённого, а напротив. Видимо, из жалости.  — Не то она имела в виду, несмышлёный ты мальчик. Найди свою суженую, — тихо прошептала другая сестра, и ее рука выскользнула из кучерявых прядей барда. Лютик охнул, приподнялся на локтях и окинул девиц насмешливо-несчастным взглядом.  — Черт с ней, — он махнул рукой. — А вот идти мне правда нужно, а то невзначай вернётся ваш батюшка, и кто мне поминки справлять будет?       Тёмные пустые улицы наводили на определённого рода мысли. Было немного страшно и нежеланно оказаться с разбитым носом в сточной канаве, так что Лютик старался отогнать все дерьмовые мысли прочь и идти вперёд, к постоялому двору. Лютня — единственная его верная спутница — защищала сейчас спину от порывов морозного ветра, и бард всерьёз задумался о покупке тёплого плаща. В висках набатом стучало «тебе нужно идти вперёд», и ноги сами несли ветреного мальчишку в нужном направлении, подстёгиваемые бешеным биением жилки на шее.       Комната встретила его колючей тишиной и сыростью. Дрова в камине отгорели, на их месте лишь теплились красные глазки угольков, неохотно делясь тусклым светом с железными прутьями, ограждающими место, отведённое огню. Остатки пламени жалостливо трескнули, когда Юлиан поднёс к ним лучинку. Неимоверно хотелось писать, и оставалось лишь надеяться, что нужные мысли сами затекут в голову. Смачно плюнув на угольный карандаш, бард разгладил клочок пергамента, и начал выводить ровные буквы немного подрагивающей рукой.       Он любит Геральта. Осознание приходит как-то постепенно, со звуками струн для новой баллады. Оно все сильнее впечатывается куда-то в корку мозга с каждой новой нотой, и выходит, знатно задев струны души, слезами, щедро смачивающими пергамент. Лютик любит Геральта и бегает от него вот уже четвёртый месяц. С каждым днём барду становится горше, несмотря на постепенно пустеющий мешочек с сухими травами для отвара, в глазах уже рябит от жёлтых лепестков, а он ведь не железный! Хочется тут же вскочить с соломенного матраса, выбежать на улицу и кинуться со всех ног навстречу предназначению и вечно хмурому ведьмаку. Хочется, да колется. Ведь в ушах все ещё стоит их последний разговор, а сердце ещё не склеено надёжно и вряд ли выдержит второй раунд против Геральтовой ледяной стены. Юнец лишь поднимает полные слёз глаза к деревянному потрескавшемуся потолку и клянёт себя за влюбчивость и наивность. А лютня все ещё жалобно попискивает под его пальцами, будто чувствуя боль хозяина.       С каждым днём воздуха становится всё меньше. Лютик кашляет в рукав нового плаща, отороченного мехом, и думает, сколько ему осталось? Пару недель, что-то около того. С той ночи, в которой родилась его «страдальческая баллада», которую сам творец предпочитает называть просто «Песнь о небесном аду», бард не был ни с одной девицей. Словно хранил верность, словно это имело смысл. Словно ведьмаку до него есть дело. Он сидит в очередной таверне в кругу слушателей, пытаясь откашляться, окидывает присутствующих тяжёлым грустным взглядом и трогает пальцами норовистые струны эльфийской лютни. Всё толпа кричит мне «Дальше ты иди». А в голове лишь песня, Что пели мы в пути. А~ так мы пели вместе. Лютик старательно душит всплывающие в памяти обломки их путешествия вдаль, за горы, где их ждут леса, поля, полные полыни и чёрт его знает, что ещё. Ему больно, режет глаза и горло начинает царапать очередной цветок, но бард поёт. Пока может. Навеки я влюбился, И знаю, ты не враг. Но без твоей опоры Не сделаю и шаг. А~ так говорил мне. И память не излечишь вновь, В ней лиц хор воспоёт любовь, И пенье не остудит кровь. Он честно пытается не вспоминать свои блядские сны, где Геральт подхватывает мальчишку на руки, а он сам обвивает ногами плотный торс; где они упоительно целуются до мурашек по спине, а на головах у них два маленьких солнышка-веночка. Все по пятам душа твоя, И шепчет: «все мученья зря». Но лучше б мёртв был я. «Недолго осталось» — ухмыляется сам себе Юлиан, и тоска захлёстывает с головой. И лишь закрою я глаза — В аду или на небесах? Ты лишь один такой, Но страх ночной твердит, что нет тебя со мной. Он плачет под конец, не в силах молчать. Толпа плачет вместе с ним, потому что Лютик слишком хорош, когда дело касается чувств. Сейчас кажется, что лютиковой любви хватило бы им с Геральтом на двоих. И ни к чему было бы это глупое расставание длиной в почти полгода, ни к чему было бы это разбитое сердце.  — Куда отправишься дальше, певчая пташка? — слышит словно сквозь густой туман бард. И отвечает совершенно наугад — ведь ему уже все равно, где встретить свою смерть, ведь рядом не будет Геральта:  — В Венгерберг.

***

      Геральт любил одиночество. Нет, не так: одиночество было вполне сносным, пока в его жизни не появился вечно болтающий по делу, но чаще без, бард. Ведьмак долго привыкал к своенравному менестрелю, к его творческим стенаниям по дороге, к миллиону историй, слышать которые не совсем хотелось, к бесчисленному количеству вопросов. И он привык, это стало неотъемлемой частью его путешествия в никуда. Вообще, Геральту нужно было ко всему привыкать постепенно, порционально. Поэтому, когда голос барда вдруг перестаёт звучать, и голова наполняется лишь звонкой тишиной и песнями горного ветра, сердце ведьмака пропускает удар.       Осознание, что Лютик не вернётся назад, приходило медленно. Когда мужчина очнулся от ступора, внезапно охватившего все его тело, юноша уже был достаточно далеко, чтобы его догнать. От него остался лишь потрёпанный ветром букет лютиков, лежащий на земле среди полусухих трав. Не броситься вслед за мальчишкой позволил Геральту здравый смысл. «Баба с возу — кобыле легче». А может это была всего лишь гордость, взыгравшая в волчьем сердце? Может, это она не позволила сделать хоть что-нибудь, чтобы Геральта посреди ночи снова разбудила лютня и тихий шёпот из не совсем связных ещё слов, но уже готовых стать легендой; чтобы васильковые глаза снова смотрели так пронзительно глубоко, не боясь ведьмачьего гнева; чтобы тонкие пальцы втирали в загрубевшие рубцы на теле целебную восстановительную мазь, выменянную у ведьмы на рынке за тридцать марок? Он не знает, он простой воин, его конёк — меч, а не эмоции. Но он просто не может игнорировать это разливающееся по всей грудной клетке тянущее чувство, когда в очередной раз пальцы вытягивают из кожаного мешка иссохшие уже лютики. » — Какие цветы ты любишь, Геральт? — они только закончили разводить костёр, а мальчишка уже вертел в руках клочок пергамента и карандаш.  — На кой черт тебе сдалось это, Лютик? — ведьмак насупился. — Для очередной мутной писанины?  — Ты догадливый, — юнец улыбается той самой бесхитростной улыбкой, и ведьмак чувствует себя абсолютно безоружным.  — Я… не знаю. Не засматривался на них никогда.  — Может розы? Или ромашки? А, нет, знаю: фиалки! Прямо как глаза у той ведьмы, — Геральт смотрит на не слушающего его барда, на лице которого пляшут отблески костра, и даже он не может не опознать эмоцию, что выражает оно сейчас — печаль. Только вот по ком тоскует вечно весёлый трубадур? Уж не по Йеннифэр ли? Она-то точно в его вкусе будет. Красивая, статная, чарующая.  — Нет, не они, — мужчина вздыхает и откидывается на шершавый ствол сосны. Вокруг них тёплый летний лес, и небо такое звёздное и чистое, что хочется в нём утонуть. Воздух такой свежий и чистый, он наполняет собой голову, делает её невероятно лёгкой, позволяет расслабиться и дышать глубже. — Как выглядят лютики? — неожиданно срывается с губ Геральта вопрос, и бард замолкает.  — Не видел их ни разу? Ну ты даёшь! Я как-нибудь тебе нарву их в поле, — Лютик несёт ещё какую-то чепуху про полевые цветы, но Геральт и не думает вслушиваться в слова и улавливать смысл. Он просто слушает его голос как мелодию и не замечает даже, как засыпает».       Пожалуй, если бы ведьмаку задали сейчас тот же вопрос, что и Лютик тогда: «Какие твои любимые цветы», — он бы не раздумывая ответил: «Лютики». Они были действительно прекрасны в своей простоте: пять лепестков, незамысловатый жёлтый цвет, но когда в поле видишь их среди зелёной травы, невольно сравниваешь с маленькими солнцами, расплескавшимися на земле океаном цветочков. Все же главной причиной было то, что они напоминали болтливого мальчика с небесными глазами, но ведьмак, конечно же, никогда не признает это.       Он скучает по Лютику. Грусть наваливается с каждым днём все сильнее, давит на горло тугой бечёвкой, мешает думать о том, о чем положено думать созданиям вроде него: о чудовищах и монетах. Геральт топит тоску в объятиях куртизанок, оставляет её на дне пустой кружки из-под эля, протыкает её мечом вместе с очередным чудищем. Это не помогает, она возвращается каждый раз, обнимая со спины всё крепче. И Геральт готов выть волком от того, как стальное сердце рвётся на кусочки. Он тоскует по Лютику не так, как положено тосковать по друзьям.       Он вспоминает барда, его вьющиеся пряди каштановых волос, преданный взгляд пронзительных голубых глазищ, бледную кожу, особенно тонкую на запястьях. Там проступали синие вены, испещряя кожу причудливыми узорами. Он вспоминает этот ангельски чистый голос, когда Лютик начинает витать в облаках и поёт в полную силу; выступающую на шее пульсирующую венку, смущённую улыбку, когда юноша ловит на себе пристальный взгляд ведьмака. Он вспоминает дрожащие ресницы, отливающие бронзой на солнце, когда Лютик только-только просыпался; пухлые, розовые как у девчонки губы, обхватывающие кончик карандаша; узкие плечи и выступающие косточки на бёдрах. Вспоминает выпирающие ключицы, белоснежную, не тронутую шрамами, худую спину, тоненькие запястья, капельки воды, стекающие по обнажённому торсу. Он вспоминает не то, что положено вспоминать о друзьях.       Он жалеет, что выбрал тогда Йеннифэр. Да, она красивая, страстная бестия, сносящая голову, быстрая и напористая, как горный поток. С ней было опасно, и Геральт любил опасность. Нет, не так. Геральт привык к опасности. Это было гораздо проще и понятнее для ведьмака: бесконечные ссоры и безумные примирения, то бушующее пламя, то жгучий лёд, абсолютная нестабильность — такой была чародейка. Гораздо больше его пугала тихая безропотная любовь, которую мог дать ему Лютик. Это было новым, неясным, смутным, а Геральту нужно время, чтобы адаптироваться. Очень много времени. К тому же, бард всегда был в окружении дам, называл их с ведьмаком друзьями и не делал даже малейших намёков на что-либо большее. Так что ведьмак просто смирился с этим. И он жалеет.       Иногда мужчина просыпается от кошмаров. В них бард просто стоит посреди огромного бескрайнего поля, а волосы его треплет бушующий ветер. Мальчишка пристально смотрит на него и улыбается своей чёртовой грустной улыбкой. А в сердце селится такая жгучая тревога, что Геральт бежит навстречу, тянет руки просто чтобы заключить в объятия, спрятать от этого дерьма своей спиной. Но от одного прикосновения трубадур рассыпается на тысячи маленьких лютиков, которые тут же подхватывает безумный ветер и уносит с собой, оставляя лишь слабый аромат полевых цветов. Он всегда мгновенно просыпается после таких сновидений и всегда шепчет одно и то же, как будто это изменит положение вещей.  — Блять, Лютик.

***

      Геральт ищет его бесконечно долго. Но следы всегда обрываются в каком-нибудь шумном трактире или не появляются вовсе. И ведьмака это злит до дрожи в коленях, потому что никто не может прятаться от белого волка так долго. И дело вовсе не в застывающем каждый раз, когда он натыкается на малейшую зацепку, сердце. И воина это раздражает, выводит из себя, заставляет срываться на отчаянный рык в глубине леса, потому что он влюблён в Лютика, будто девица из уездного города. И он ничего не может поделать с собой, он просто хочет найти барда, высказать ему в лицо всё, что думает о его прекрасном голосе и блядски красивой заднице, а после оттрахать так, чтобы больше на ноги не смог встать, чтобы не убежал так далеко больше. Чтобы вообще не убегал.       Он сидит в очередном трактире, бесцеремонно сёрбая эль из глиняной кружки. Он бы и не останавливался, но Плотве нужен отдых, а потерять ещё и её вдобавок к барду он не хочет. С него хватит. Рядом сидят два изрядно подвыпивших крестьянина, и в голове возникает мысль — может они видели Лютика? По виду, ошиваются оба здесь регулярно. И прежде чем стать отвергнутым сознанием, вопрос сорвался с шершавых искусанных губ.  — Ой, это той, что про «чеканную монету» голосит все время? — спросил один из них куда-то в пустоту.  — Да-да, у него ещё глаза такие голубые, щенячьи будто, — Геральт закивал головой в знак согласия на слова второго пьянчуги, — И кашляет он цветами.  — Чем, прошу прощения? — ведьмак замер.  — Ты что, не слыхал про хворь любовную? Вот чудной! — мужик ухмыльнулся сам себе и отпил из кружки, сопя носом. — Когда втрескаешься в кого-то по самое нехочу и сильно-сильно, искренне, но боишься пикнуть, предназначение помогает признаться — начинаешь харкать цветками любимого. Не признаешься за три месяца — все, поминки, — со знанием дела закивал головой мужик. Геральт сидел бледнее полотна.  — А тот малец чем плевался, не помнишь? Ромашками, будто…  — Сам ты ромашка, то лютики были! — дух, казалось, окончательно покинул бренное ведьмачье тело. Геральт любит лютики, а Лютик любит Геральта. И умирает без него.  — Давно… — начал было мужчина, но голос не слушался его и звучал как-то надломленно вымученно.  — Да с недели две был тута, божился, что подастся в Венгерберг, — ответил один из крестьян, верно истолковав мысли воина. — Плох совсем-то мальчишка был, еле рот открывать мог, да всё драл свою балладу новую. О любви несчастной, — мужик фыркнул, — Лучше б не дурил, а сознался в чувствах и жил бы себе спокойно.  — Благодарю, — сухо ответил мужчина, бросив пару серебряников на стол и быстрее горного ветра вылетел из таверны. Ведь где-то там, на пути к Венгербергу, его ждал его Лютик.

***

      Солнце отражается мириадами клонов в сыпучих снежинках. Оно больно режет глаза, проникая даже в глубокую лесную долину, разрезая мрак своими отблесками. Геральт не понимает, почему остервенело пришпоривает Плотву, продираясь через заснеженный лес. Его тянет всё сильнее и сильнее, словно он опаздывает, упускает что-то важное. Сердце клокочет как бешеное, оно уже давно покинуло грудную клетку и сейчас где-то в горле, будто пытается выпрыгнуть наружу. По лицу неприятно хлещут еловые ветки, обдавая обжигающим холодом снега скулы, но разве это может отвлекать? Ведьмак лишь сильнее сжимает в руках поводья и бьёт кобылу в бока, когда та тормозит перед заснеженным поваленным пнём.       У въезда в город Геральт понимает, что Плотва выдохлась, и что самому ему не мешало бы перевести дух и унять разбушевавшееся сердце. Поэтому было принято решение остановиться в первой же корчме, что стояла при самых, наверное, воротах в город. Она была такой же, как и все дешёвые постоялые дворы-пивнушки — шумная, пахнущая, неугомонная, разношёрстная. Ведьмак не любил всем сердцем огромное количество людей на таком маленьком клочке земли, но приходилось мириться с их обществом.  — Эй, ты ж ведьмак, да? — бросили ему, как только воин сел на разламывающуюся табуретку у стойки, где подавали еду и разливали эль. — Помоги, будь добр, я тебе заплачу. Дело-то пустяковое! — мужик в красной суконной рубашке, чуть замызганной жиром, но в принципе выглядевшей сносно, был сильно чем-то обеспокоен, так что Геральт решил вмешаться.  — Что случилось? — неторопливо спросил мужчина, вставая со стула и подходя к лестнице, ведущей на второй этаж, к комнатам, что обычно снимают на ночлег:  — Да вот один песняр комнату снял, да второй день уже не выходит, не отзывается, как бы не помер там! Я-то сразу не обратил внимания, да болеет он этой, как её… ну когда цветами харкают! — лицо Геральта вытянулось и побледнело. — Вот и я про то, — продолжил хозяин, — а говорят, дрянь эта заразна, а он мне всю комнату лютиками загадил, кто-ж туда войдёт теперь-то! Может поможешь? Ваша-то братия любви не по зубам.  — Покажи комнату, — ломающимся голосом велел ведьмак, взбегая по лестнице.  — Третья направо, — послышалось снизу, и мужчина бросился на поиски.       Громко трескнула дверь, жалобно скрипя. Геральт так и застыл на пороге, забыв, наверное, как дышать: на полуразвалившейся от времени кровати лежал Лютик, подтянув ноги к груди, а вокруг него перепачканные в крови были раскиданы сотни жёлтых лютиков. Он был без сознания, слишком бледный, похожий на заколдованную ведьмой хрупкую принцессу. Каштановые кудри разметались по подушке, посиневшие губы, чуть приоткрытые, рвано и поверхностно хватали воздух. Острое чувство вины захлестнуло неожиданно, комком подступило к горлу, не давая вдохнуть полной грудью. Ведьмак просто стоял, не в силах пошевелиться, и глядел на плоды, принесённые собственной гордыней. Лишь когда бард зашёлся в очередном приступе, мужчина словно ожил, шагнул в комнату, в два счета сокращая расстояние между собой и кроватью. Он упал на колени, склоняясь к покрывшемуся испариной лицу, провёл по впавшей щеке, стирая капельки пота.  — Лютик, пожалуйста, — в эту незатейливую просьбу была вложена вся та нежность и печаль, на которую только способна ведьмачья душа. На глаза попалась кружка со странно пахнущим отваром. Решив, что это лекарство, которое беспечный малец забыл или не успел выпить, Геральт приподнял менестреля, чтобы тот ненароком не захлебнулся, и начал вливать тёплую ещё жидкость в приоткрытые губы. Лютик глотал, иногда давясь и кашляя, чуть открывал глаза и глядел на ведьмака затуманенным взглядом, цеплялся пальцами за доспехи и что-то невнятно бормотал. А Геральт просто гладил мальчишку по шёлковым волосам и костлявой спине и молча молился всем известным ему богам о здравии этого вечно вляпывающегося в дерьмо, неугомонного, болтливого, вездесущного, настырного, обаятельного, невыносимо родного барда. Он и не заметил, как голова сама опустилась на сжатые кулаки, глаза с каждой секундой открыть было всё тяжелее, а голова наливалась звенящей пустотой.       Ведьмак проснулся от чужих ласковых прикосновений к собственному лицу. Открывать глаза блядски не хотелось, но узнать, как же Лютик, было важнее. Едва приподняв веки, янтарные глаза пересеклись взглядом с васильковыми. Они смотрели смело, без укора, и лишь где-то на дне плескалась мутная печаль. Сердце снова кольнуло не засыпавшее ни на мгновение чувство вины, когда бард скользнул пальцами по щеке, запустил их в белоснежные пряди, извлекая запутавшиеся хвоинки.  — Я думал, я больше тебя не увижу, — Лютик говорит это так легко, словно это не он стоял в двух шагах от смерти. — Я думал, я тебе не нужен, думал, что твои слова всё-таки были правдой, — он горько улыбается, и вина душит мужчину, не даёт раскрыть и рта, потому что он не заслужил быть оправданным.  — Прости, — Геральт уткнулся взглядом в собственные руки, сложённые в замóк. Это всё, на что он сейчас способен. Когда-нибудь он будет нашёптывать барду на ухо, как минута без него казалась вечностью, как рвалось на части сердце, как до дрожи сводило челюсть, стоило только руке нащупать сухие лютики. Сейчас он может просто молчать и надеяться, что всё же достоин прощения.  — Но знаешь, несмотря на это, я продолжал любить тебя. Я верил, что однажды мы встретимся, и я скажу тебе всё, что так хотел, — Лютик обхватил тонкими пальцами острые скулы, заставляя поднять голову, сделать нечеловеческие усилия, чтобы посмотреть ему в глаза. — И вот они мы. Если это не предназначение, в которое ты так отчаянно не веришь, то я не Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф.  — Прости, — снова повторил ведьмак, тяжело вздыхая и подставляясь под руки, немного холодные ещё, что перебирали его волосы, гладили по голове. Мужчина отказывался верить собственным ушам. Чем он, неприступный ведьмак, корчащий из себя последнего отморозка, умеющий только убивать и рушить, заслужил этого светлого мальчика с глазами цвета чистого неба?  — Я давно простил, — ответил юноша, наматывая серебряный локон на палец. — Хотя имел полное право обижаться на тебя, балбеса, ещё добрых минут тридцать и строить недотрогу, — голос барда странно надломился, когда Геральт встал с колен, поднимая неугомонного мальчишку на руки.  — Обещай, что больше не уйдёшь, — мужчина глядел в бескрайние синие океаны голубых глаз с отчаянной надеждой. Ощущение нереальности происходящего витало в воздухе, лёгкой дымкой застилало разум.  — Куда я от тебя денусь, — Лютик обвил руками шею воина. Ну прямо девица-красавица, ей Богу! — Ну это при условии, что больше не будет никаких ведьм! Ну и не только ведьм, женщин в принципе. Только мужчины. Ой, блять, в смысле… — Геральту сейчас совершенно не хотелось слушать поток связных и не очень мыслей барда, посему было принято решение закрыть рот болтливому засранцу весьма простым, но, как оказалось, действенным способом. Лютик, казалось, вот-вот расплавится от прикосновений, незатейливых ласк и дурманящего запаха ромашки, исходящего от волос ведьмака.  — Я тоже люблю, Лютик, — тихо проговорил Геральт, отпуская раскрасневшегося барда на пол и тем самым разрывая поцелуй. У них ещё есть очень-очень много времени, чтобы вдоволь наговориться, а сейчас оба просто крепко сжимают друг друга в объятиях, не в силах вымолвить и слова. И Юлиан чувствует, как последний лютик внутри лёгких исчезает.