Поддаваясь иллюзии

      Саске искренне не представлял, как это будет, когда старший брат наконец приведёт в дом девушку и заявит, что они вместе. В первый и единственный раз, когда такое произошло, Итачи было ещё лет семнадцать. Тогда перед семьёй предстала и так им всем до боли известная Учиха Изуми — подруга детства Итачи, которая, сколько Саске себя помнил, всегда была где-то рядом.       Саске с самого начала эти отношения казались натянутыми: Итачи с присущей ему исполнительностью делал всё идеально, как полагалось. Но ведь в отношениях это так не работает. Итачи проявлял должную заботу, должную нежность, должное внимание — всё было ровно в должном объёме и ни каплей больше. Кто был инициатором разрыва, Саске не знал до сих пор, но разошлись они мирно и спокойно: ровно в том духе, в котором происходило всё в их отношениях ещё с незапамятных времён. Просто они оба не выдержали отстранённости Итачи: он и сам более чем хорошо осознавал, что их отношения не выстраивались правильно.       Он любил Изуми тогда и продолжал сейчас, но как подругу, а не девушку. Как Итачи сам однажды признался Саске, он просто надеялся на то, что официальный перевод их отношений в статус романтических мог заставить его почувствовать нечто иное. Не удалось. От вопроса о том, что послужило причиной неудачи, брат, не отклоняясь от собственных традиций, отмахнулся неизменным «давай потом, Саске», набившим оскомину уже к тому времени.       Наверное, именно после разрыва с Изуми родители обеспокоились. Они не выказывали это явно даже сейчас, но подобная беспечность прежде во всём идеального старшего сына их угнетала. Итачи отдавал всего себя службе в Анбу и, судя по всему, жизнь семейную в жизнь повседневную вклинивать не торопился. По прибытии домой он никогда не пошатывался, не стенал, вежливо и спокойно отвечал, если его окликивали, приводил себя в порядок и стабильно садился за обязательный отчёт, но на самом деле все его желания в такие моменты сводились к одному — минуя и ванную, и толпы знакомых, и обязательства, завалиться спать. Удивительно, но сам Саске в упор это не замечал, пусть оно и являлось до смешного очевидным. Просто это же Итачи — как он мог уставать? Подобное казалось абсурдом, пока Наруто не бросила что-то такое в их разговоре после тренировки. Наруто всегда такой была: вроде бестолочь-бестолочью, а видела всех насквозь. Иногда Саске задавался вопросом, каким же ей представляется гениальный, всеми почитаемый Учиха Итачи.       Пусть в их семье не было принято открыто проявлять любовь, но Микото и Фугаку действительно любили своих сыновей. Должно быть, Саске как младший ребёнок, который воспитывался не как будущий глава, а как его опора и защитник, ощутил это в большей мере. Тем не менее, старшего сына они любили не меньше и потому сделали всё от них зависящее для того, чтобы подарить ему последние глотки свежего воздуха вольной жизни. И хотя чем дальше убегало время, тем крепче становилось беспокойство родителей, они лишь продолжали помогать.       Отец несколько раз вызывал Итачи на тет-а-тет в свой рабочий кабинет, в святая святых их дома, в которую можно было попасть лишь за огромную заслугу или не меньшую провинность. Выходили они всегда оба искусственно спокойные: и Саске, и мама видели их тщательно скрываемое состояние угнетенной безысходности — опять не пришли к согласию. Однако содержание этих разговоров, несмотря на очевидность темы, никогда не покидало порог кабинета отца, а беспокойство родителей никогда не выходило за порог их дома.       Когда Итачи исполнилось двадцать один, все и, в первую очередь, он сам поняли, что скоро на него насядут. Возраст для создания семьи стал приемлемым. Хотя никто открыто его не подгонял: давали время сделать всё самостоятельно, без чужого участия, уповая на его благоразумие. Только родители и понимали, что это время не будет использовано так, как все вокруг предполагали. Но они молчали. Они сохраняли нейтралитет, потому что проявление их неуверенности в сыне спровоцировало бы активные действия совета клана: тогда бы женитьба перешла из разряда ожиданий в разряд обязанностей.       В двадцать два, когда на Итачи действительно должны были насесть, устоявшийся, привычный мир пошатнулся. В Дожде разразилась очередная гражданская война, которую спровоцировала уникальная по своей сути вещь — мирная революция. Она происходила не под агитационными криками и боевым кличем, без знамён и обещаний людям мира у ног. Но все следовали за результатом: на поддавшихся «революции» территориях население жило в достатке и комфорте.       Неприметная некогда организация «Акацуки», лидерами которой, как позже выяснилось, были ученики одного из Саннинов Конохи, Джирайи, буквально поднимала страну с колен. Однако действующее правительство вцепилось в свои позиции, надёжность которых оказалась под угрозой, и вступило в альянс со Страной Земли. Дальше в течение полутора лет проблемы общемирового масштаба сыпались каскадом: разгоревшаяся война; вовлечение в конфликт джинчуурики, которые стали чуть ли не объектами полноценной охоты; пробуждение из-за излишней активности чакры биджуу армии Широ Зетсу, которая заворачивала кровь всем до сих пор… Но мир обманчиво-незаметно, ценою тяжёлой крови десятков тысяч погибших был восстановлен.       Команда «Семь» выгодно отличилась на боевых действиях — Саске, Наруто и Сакура прославились как новое поколение Саннинов. Они официально в то время получили статус силы, с которой обязаны считаться все шиноби мира. К тому же Наруто, эта бестолочь, стала народной любимицей, причём не только в Огне, но и в прочих странах, оказавшихся под протекцией Конохи. Хотя оно и не мудрено: едва ли возможно подсчитать скольких спасло её множественное теневое клонирование.       Когда Саске задумывался об этом, ему становилось откровенно смешно: когда-то его боевая подруга провалила выпускные экзамены в академии вплоть до всех повторных и получила протектор лишь за счёт того, что стащила свиток Хокаге. Удивительное совпадение, но именно в тот день в карауле стоял Итачи. Бестолочь банально заговорила ему зубы, пользуясь опосредованным знакомством с ним. Это было единственное фиаско Итачи во всей его безукоризненной практике шиноби.       Иногда Саске не отказывал себе в удовольствии подколоть брата на этот счёт. Правда все подколы, подобно хиленьким волнам, разбивались о монолитную скалу невозмутимого спокойствия брата, и желание издеваться мгновенно сходило на нет. Саске неоднократно задавался целью ради эксперимента растрясти Итачи до какого-то яркого проявления эмоций, но тот умел с выверенной точностью направлять собеседника в нужном ему направлении, не произнося при этом ни слова. В этом была жуткая сила Итачи — в умении незаметно навязывать другим свою волю. И всё же тема провала была столь щепетильной, что тот изредка сдавал позиции эталона невозмутимости. Саске в такие моменты мерещилось, что Итачи не столько пристыжен из-за нелепости этого провала, сколько вовсе смущён. Но он неизменно отмахивался от этой чудно́й мысли, ведь, опуская тот факт, что брат вообще смущаться был не способен, поводов для смущения никаких не было.       Когда Итачи минуло двадцать четыре, общемировые проблемы относительно себя изжили и перестали быть весомой отговоркой, клан насел на него снова. Требование выражалось уже навязчиво, но всё ещё опуская приказы в лоб. Все продолжали верить в благоразумие гения клана. А Саске поражался: всегда исполнительный, безукоризненный брат, который не гнушался и не самой приятной работы, если получал приказ, откровенно отлынивал от ответственности.       Даже утратив из своего лексикона понятие свободного времени, Итачи продолжал возиться с Саске, помогать ему, тренировать его и заботиться о нём: считал это своей беспрекословной обязанностью. А получив приказ тренировать джинчуурики, стал честно возиться с Наруто. Саске трудно было поделить с отстающей бестолочью любимого брата, у которого и так вечно времени ни на что не хватало. А Итачи продолжал смиренно выполнять наказ руководства, из-за чего Саске зачастую тренировал более свободный во времени и действиях Шисуи.       Вдвойне в те времена Саске раздражала разница в подходах: вряд ли бы кто-либо поверил, не увидев лично, но Учиха Итачи, образец сдержанности и терпимости, не гнушался ни пресловутых грубых тычков в лоб, ни подзатыльников в воспитательных целях. Наруто же он никогда не позволял себе вот так стукнуть, чтобы привести в чувства. Ей он готов был повторять и показывать одно и то же даже сотню раз, пока она наконец не начинала соображать. А отговорка у Итачи на эту возмутительную разницу в подходах была всего одна и притом какая-то очень сомнительная — «она же девочка».       Однако именно в то время Саске и Наруто сдружились. Правда, дружба сложилась в прямом смысле через кровь, пот и слёзы, но зато стала настоящей и фактически нерушимой.       Когда Коноха стояла в руинах после нападения Орочимару, Итачи между миссиями наравне со всеми работал на восстановление деревни. Он, будучи капитаном Анбу, брал ширпотребные миссии, как обычные генины и чуунины, когда шёл дефицит человеческого ресурса. Итачи всегда помогал деревне, как это делали все простые смертные, у которых в перерывах между этой помощью и сном не проходили миссии, классифицируемые чем-то средним между самоубийством и форменным безумием.       И всё же самое мерзкое, по мнению Саске, что доводилось делать Итачи по приказу, — это оттягивать время для разрешения проблемы так и не свершившегося госпереворота, который навечно, должно быть, останется тёмным пятном в истории клана. В том конфликте между Учиха и Конохой Итачи выбрал не сторону родни, а сторону деревни. Оправдывался он нежеланием лить кровь невиновных. Все в клане говорили, что Итачи именно оправдывался, хотя сейчас, когда Саске знал большую часть подводных камней той истории, всё его существо соглашалось с решением брата «отвернуться» от семьи.       Благо отцу хватило благоразумия пойти на попятную, когда ещё не стало слишком поздно. Всё сошлось тогда одно ко одному: незадолго до даты, которую клан обозначил как начало активной подготовки, в Стране Этого, мелкой и незаметной на политической арене, насильственно свергли власть. Двенадцать смертей — в стране новое руководство. Что такое двенадцать смертей в мире шиноби? Тем не менее, помимо «виновных» погибли трое детей и девочка-служанка, оказавшаяся не в том месте и не в то время. Что-то в этом глубоко тронуло Фугаку и заставило его попытаться найти другое решение. Многие в клане сочли это слабостью, Саске же не мог себе представить более волевого поступка и очень уважал за это отца.       Итачи никогда не переставал помогать Фугаку с делами клана, члены которого ещё лет пять отказывались принимать «щенка правительства» в своих рядах. Саске в глубине души радовался, что история госпереворота его не затронула в силу возраста, и сожалел, что брату не только пришлось туда окунуться, но и разгребать это, и долгое время после нести бремя исхода этой истории. Лишь война в Дожде, разразившаяся из-за «революции», окончательно усмирила всех недовольных с излишне горячей кровью, наглядно им показав, чем всё могло обернуться.       И вот этот самый Итачи, который никогда и никому не перечил и всегда делал на порядок больше, чем можно было ждать, в свои двадцать пять не то что до сих пор не остепенился — даже ни разу после разрыва с Изуми не заявил о том, что находится в регулярных отношениях. Наверное, если бы с него потребовали прямо, он бы честно сделал, что до́лжно. И, наверное, по этой же причине Итачи с поразительной искусностью уже столько лет избегал этого прямого требования. Он даже приобрёл незадолго до двадцати четырех собственное жильё, как бы отделившись от семьи и изобразив какую-то деятельность в направлении столь ожидаемого кланом «остепениться».       Итачи никогда ничего не делал беспричинно: у его действий, равно как и бездействия, всегда имелась какая-то цель. Вероятно, иначе он и не умел, такой рациональный Итачи. Никто в семье не понимал, отчего же он тянул так долго и продолжал тянуть и сейчас, но, без сомнений, сам он отлично знал причину. В противном случае давно бы жил с какой-нибудь не очень приметной девушкой, способной передать детям улучшенный геном, она растила бы ему детей, а сам он не избегал бы затяжных разговоров с советом, клановых собраний и общесемейных встреч.       Саске искренне восхищался своим старшим братом, и это, естественно, было лишь его частным знанием не для посторонних. Хотя Наруто, вечно зрящую в корень, уровень конфиденциальности этой информации явно не волновал. Однако следовало отдать ей должное: она никогда никого не подставляла. Даже нечаянно и по неосторожности она не выдавала ничьих секретов, хотя порой Саске становилось жутко от того, сколько же чужих тайн ей было известно.       Но несмотря на чувство восхищения к Итачи, Саске не мог отрицать то, что тот был странным. И странным своего брата он считал отнюдь не потому, почему мнили другие. Просто Саске был готов дать себя поджарить добротным огненным шаром, если причина бездействия брата крылась не в том, что всё это время у него на примете кто-то был. И это действительно находилось за гранью добра и зла: Итачи, на которого были удивительно падки девушки, было проще вот уже несколько лет перебиваться сомнительными интрижками, чем взять и один раз признаться любимому человеку в своих чувствах.       Когда совет не выдержал и потребовал будущего главу взяться за ум и озаботиться вопросами создания семьи и появления наследников, Саске все-таки набрался наглости высказать своё предположение брату в лицо. А Итачи так ничего и не ответил и впервые за пару лет ткнул его в лоб. Прошёл уже почти месяц с того момента, а открытая улыбка брата, само по себе явление редкое, так и стояла у Саске перед глазами. Тёплое одобрение за верность догадки смешивалось в ней с тоскливым выражением обречённости, непонятной для Саске в её истоках.