13

      Когда весть о лесном нападении и исчезновении младшего Бишопа взбудоражила деревню, в торговой палате был собран самый срочный и страшный совет. Из громадного амбара наспех вычерпали воду, натёкшую сквозь дыру в почти отремонтированной крыше. Дух былых и будущих праздников, что всякий раз витал в этом просторном помещении, как и чувство сплоченности и мира, что воскресало при каждом коллективном решении во благо, улетучился. Сейчас они сменились молчаливым напряжением, сонным и серым ожиданием, что кто-то из присутствующих решит судьбу другого, сосед возьмёт на свои плечи проблемы соседа, а добрые слова родных утихомирят страх, списав на дурной сон все, что днями ранее происходило в действительности. Весельчаки молчали, те, кто поучал, умолкли, смиренно разделяя беспомощность. Родители крепко держали за руки детей, заболевших от страха и тревоги взрослых. В холодном и тусклом, пронизанном сыростью и духом гниющего дерева помещении, чуть менее пятнадцати семей разместились на длинных деревянных лавках и выжидали, что некто подскажет им главное мудрое решение.       Однако у старого судьи слова застряли в горле, и он все никак не мог его прочистить, отец Метью боялся ложно обнадёжить тех, кто потерял веру в собственное спасение, в то время, как вдова Фир-Нот, единственная женщина, решившаяся влиять на ситуацию, уповала только на силу молитвы и веры. Фермеры же не могли предложить ничего умней сожжения леса или продолжения охоты. Последнее казалось единственным верным выходом, потому когда пастух, пожертвовавший женой и трудом ради спасения деревни заявил об этом перед всей толпой, всем небезразличным к жизням своей и родных осталось только поддержать такое решение. В дыре, что пропускала сквозь соломенную крышу холодную серость промозглого утра, сгущались дождевые тучи. Мерно и протяжно снаружи раздавался скрип, терявшийся в тихом бормотании и перешептывании. Но минута шла за минутой — скрип усиливался и становился все длиннее и зловещее. Когда судья вышел к людям, тревожно ожидавшим итога собрания, звук превратился в треск, ознаменовавший сокрушительный надлом, и едва Бишоп открыл ссохшийся кривой рот чтоб обратиться к толпе, с чудовищным хрустом снаружи, а потом и внутри амбара, обвалился многовековой клен.       Крики и вой заполнили внезапно потемневшее пространство, стало невыносимо громко. Кто-то зарыдал, кто-то заревел, другие в суе кричали имена Всевышнего прежде, чем мельник и несколько других молодых мужчин принялись взывать к спокойствию и попытались оценить последствия крушения. — Обвалился старый клён, — по-овечьи залепетала хилая старуха, мать судьи, — это к большим несчастьям, Господь предупреждает нас! — Смотрите, — чей-то голос из глубины зала прорезал суетливый гул кошмарной интонацией, — смотрите же! — Судья! — Что с ним? О! О Боже! — Что с ним такое! Боже!       Невыносимо стало находиться в разрушенном амбаре. Под кроной проломившего крышу громадного дерева, чьи сплетения были изломаны и кривы, застыло мертвое тело, бесшумно истекавшее кровью на мокрые доски. Толстые крючковатые ветви пронзили старика, подвесив его над самым полом в неестественной и устрашающей позе, и эта смерть была уродлива и смешна. Раздался пронзительный женский крик — бледная и обезумевшая дева, чьё лицо и белый сарафан были помечены алыми брызгами, оттирала со щёк, лба и рук юного сына темные густые пятна. По лицу ребёнка руки испуганной матери неуклюже размазывали кровь, и дитя, сидевшее неподвижно, боясь проронить слово или вдох, больше походило на демона или одичалого зверя с отрешенным потускневшим взглядом, устремлённым в никуда.       Прежде, чем судью сняли с веток, странный вопль раздался снаружи, куда несколько пуритан выбежали, не выдержав трагического зрелища. Стоны, вздохи, неуверенные предположения и наконец, призыв о помощи, оповестили об ином, не менее ужасном бедствии, случившемся в это же время на улице.       К шесту с грубой перекладиной был прибит гвоздями обнаженный человек. В изнеможённом и бредящем юноше, повторявшем странные фразы и ужасные признания, в глумливом образе распятия узнали исчезнувшего в лесах Джейкоба Бишопа, сына того, кто минутой ранее был убит жестоким случаем и волей самой природы.       «Говори, во имя справедливости, говори!» — эти слова были написаны кровью, многократно повторяясь по всему телу жертвы ведьмовской расправы. Подобно спавшей на костях малышке из семьи мельника, Джейкоба лихорадило, его глаза безвольно закатывались, рот открывался в нелепых и судорожных попытках ухватить хоть глоток ледяного воздуха. Только язык внутри шевелился, словно жирный лиловый червь, обретший отдельную жизнь, и западал, точно пытаясь выговорить отдельные слова против воли хозяина. — О-он сде… сделал, — мычал Джейкоб, и от собственного безволия ронял горячие слёзы. — Он сделал выбор! — Снимите его с шеста! — завопил пастух. Несколько охотников, бледные, подобно неживым, ринулись к обезображенному человеку и через некоторое время высвободили его из плена ужасной пытки. Заклинание ведьм обязало его говорить. Джейкоб Бишоп не мог противостоять магии, его сил не осталось ни на молитву, ни на призыв добродетелей ангелов и Господа. Он мог лишь открывать рот и вновь повторять одну и ту же историю, которая приводила в возмущение, негодование и ужас. — М-мой отец, ранее, чем я родился, — рассказывал он, лёжа на куче сена у амбара под слоем овчины, которую принесли заботливые люди, — желал сберечь деревню от напастей туземцев и дикого зверья. Все верят, что наше поселение благополучно, но кто сказал, что так было исконно, что так было с самого начала, едва возвели первые дома честных людей? Кто сказал, что с начала времён здесь не случалось ни разрушительных гроз, ни пугающих разгромов, ни гибели урожая, ни болезней скота, ни мучительных смертей, ни крушений, ни трагедий? Кто сказал это, люди, мои братья и сестры? Кто сказал это вам, слепо верящим каждому слову, произнесенному убедительным отеческим покровительствующим тоном? Что заставило верить вас, словно Господь не наслал на нас пугающих испытаний? Кто мы такие и чем заслужили подобную милость? Мой отец, ребёнком взроставший на добрых землях среди славных людей, познал немало боли и лишений с семьей и отважным народом. Прознав, что творится в лесах Новой Земли, он явился к настоятельнице британского ордена, перебравшейся из рощ Йоркшира сюда — в дикие мистичные дебри, где Господь наделил природу, а не якобы восторжествовавшего над нею человека! — природу правом решать судьбы живущих бок о бок с её благими, но безжалостными владениями! Он явился к ней — древней леди из древнего рода, Ровене, преподнеся в жертву перед сентябрьским шабашем яблоки, телят и хлеб. Она взяла с него клятву в обмен на вечное покровительство, что во веки его народ будет покорен перед всякой просьбой оберегающих его, и каждую осень часть урожая непременно достанется тем, кто его благословил. Я знал об этом, едва появился на свет, я не смел говорить зла о ведьмах, до деяния моего отца, отправившего их на казнь из трусости перед христианским гневом. Христиане! Не говорили ли мы с ними, лесными женщинами и их священными духами, об одном Творце на разных языках? Творце, приносящим себя в жертву, и чью Мать и чьё Рождение, смерть и великолепное воскрешение славят живые и мертвые, те кто ходит, ползает и пресмыкается! О, Господь! О, Господь! Чем мы отплатили за десятилетия покоя! За защиту мы ответили худшим и неблагодарнейшим грехом! Мы виновны, виновны, виновны! Отец мой виновен, и я вместе с ним, ведь таил эти слова, наблюдая, как хранительниц казнили на столбе, наблюдая, как невинных казнили на столбе!       Проклятие ведьм велело повторять страшные слова вновь и вновь, и люди затыкали уши, закрывали глаза и кричали молитвы, чтобы перекрыть ужасную правду, которую сообщал Бишоп младший. «Порча!» — говорили они. — «Происки ведьм, происки Дьявола! О, милостивый Боже, избавь нас от этой напасти, от этого обмана!» Слыша эти слова, Джейкоб стенал все громче, обвиняя себя и отца. Между слов он умолял избавить его от мучений и воздать лесным женщинам ту скромную дань, которую те требовали за своё покровительство. Однако такой грех неискупим. Отказывавшийся от еды и сплевывавший воду, когда её подносили к пересохшим губам, юноша сконал через два дня, с застывшим на лице выражением страданий и раскаяния.       В день, когда судья погиб, а его сын был обнаружен распятым, был отправлен отряд охотников, верно понявших, что преследуемые ими ведьмы не могли далеко уйти за столь короткий срок. След был найден, а с ним и шесть дев, немедленно преданных суду общины, где все единогласно поддержали их погибель. Через день были убиты ещё трое, и на плече каждой была метка в виде роз и звезды. Двенадцать помеченных и жена пастуха с изуродованным плечом составляли количественно ведьмовской ковен. Когда после смерти последней ведьмы, умершей с величественным и мудрым выражением лица, однако перекошенным от ненависти, с какой жаждут справедливости те, кто знают, что при жизни её не застанут, прекратились грозы и болезни, жизнь постепенно обрела привычный строй, а кошмары отпустили волнительные рассудки суеверных людей.       Приближался ноябрь. Осень принесла холода, и природа постепенно умирала, оставляя горевать тех, кто не трудился летом на собственное благо. С завершением охоты на ведьм проблема была решена. Более ни одно несчастье не коснулась земли и ни одна душа не испытала горя. Части урожая, что не была уничтожена напастью, оказалось в пору чтобы утолить голод зимы при условии смирённого поста. К этому времени мельник, кого поддержало большинство во время нового собрания, был оглашён главенствовавшим лицом и судьей из уважения его потерь и помощи в поиске виновных.       Новый глава распорядился закончить починку крыши амбара после праздника урожая. Ни одна из примет не обещала скорой грозы. О чем могла идти речь, если с момента казни последних ведьм не пострадало и яблочко? Было решено оставить поселение в исконном виде до конца сезона, чтобы каждый во время праздника последнего сбора помнил, во что обошлись спокойствие и мир.       Торжество состоялось в последний день октября. В пылающем кольце осеннего леса деревня собрала все блага, которыми их наделили земля и кропотливый труд, перенеся их в место радости и благодарности. Громадный амбар был украшен колоннами из тыкв, поднимавшихся до самого потолка и превышавших рост высокого мужчины всемеро. В повозках, украшенных лентами, были сложенны сотни мелких яблок, на шестах развесили солонину, на широком столе рядом выложили хлеб — тёплый и свежий, только выпеченный утром с самым невероятным ароматом. Под мирные звуки музыки, исторгавшейся из флейт, слетавшей со спокойных струн, люди благодарили Бога за данный им тяжелый труд как лучшую из добродетелей.       Время близилось к закату, обветшалые силы природы готовились к унылому сну, пока праздник продолжался в самом порядочном и веселом виде, в каком может случаться торжество. Возжигались свечи, сменяя лучи умиравшего солнца, воздух наполнила прохлада, являясь лишь подобием воцарившегося за стенами амбара мороза. Обложенные соломой, они не пропускали ледяных дуновений, только через дыру в крыше проскальзывали нотки зимы, пока ещё не свирепой, но уже угрожающей. Но разве это волнует тех, кто поёт или тех, кто заходится в танце? Целая деревня — от младших до старейших собралась на праздник, и в нынешнем покое и мирной гармонии никто не боялся за сохранность домов или иного добра, ведь в добром месте больше не водится зла и несчастий.       Секунду, что это? Какой-то силуэт появился на крыше, проскользнул словно тень (возможно, показалось?), а после появился вновь. Это же человек, весь в чёрном — женщина! Подобная облачением и взглядом тем, кто был убит. Смотрите! В её руках палки, смазанные смолой — они вспыхнули словно сами по себе.       Люди бросились к выходу, но ударившись безнадежно о запертые снаружи двери, они поняли, что оказались в западне. Музыка смолкла, больше никто не пел и не танцевал. Часть людей стучалась в крепкие двери, другие, разгребали сено, надеясь добраться до опорных досок стены и повалить их. Кто-то не делал ничего, и только смотрел на фигуру женщины, стоявшей у самого проема надломленной крыши и державшей в руках три смолистых факела. Вот кем была она, тринадцатая ведьма, старейшая леди Ровена, носившая восьмиконечную звезду на древнем плече. Величественными взглядом она заглянула в глаза каждого, умолявшего Бога о её исчезновении, и бросила факелы вниз, давая пламени насытиться сеном и страданиями, на которые сами же обрекли себя пуритане.