Ad infinitum

Прожженный болью, и, — сгорая, Он губы кривит и молчит, Клеймом, любовью пригвождая, В борьбе никто не победит…

Цепи ниспадали на пол серебристой и хищной змеей, и в этом душном комке пространства становилось все тяжелее и тяжелее вбирать воздух в легкие. Пальцы хватались за железо решетки, но неумолимо соскальзывали вниз по прутьям, Бельфегор, с трудом разлепив глаза, едва ли мог осознать, где он находится. Он плохо помнил, что случилось, почему сейчас он сброшен в этот сырой и пахнущий гнилью подвал, где в углу постоянно раздавался какой-то шорох. Рот был залеплен, а конечности тела ныли. Борьба… Хотел ли он бороться сейчас? Внутри все сводило жгучей болью ранений, а кровь на запястьях словно была живым свидетелем недавно случившегося предательства. Хотелось надсадно кричать, разрывая собственную кожу на бинты, что могли бы обернуть кровоточащую боль внутри И связан ли как-то со всем этим Скуало?.. Скуало…. Звук этого имени приносил лишь лишнюю боль снова и снова, при этом возникая неминуемым призраком любви, той самой, от которой хотелось убивать, а не обвивать жаркими объятиями в пылу страсти, душить, а не целовать. Эта любовь была словно удушающее пламя огня, который охватывает все вокруг своим жаром… И что он будет делать, если они кажутся врагами? Бельфегор не сомневался, что Скуало станет драться с ним, и потому Бел готовился спокойно сражаться с ним плечом к плечу. Наверху раздались шаги. Бел отчаянно дернул руками, пытаясь ударить цепями по решетке и привлечь внимание, пытаясь выглянуть из-за прутьев и увидеть, где он находится. — Эй! Кто там? — крикнул он в нависшую страхом тишину и замер в ожидании ответа. — Свои. Нас послал Мартино, — к решетке приблизились два воина в темных капюшонах и, опустившись рядом, стали открывать гремящими на весь подвал ключами замок. Бел поморщился от этих неожиданных громких звуков после долго давящей на виски мертвой тишины. — Откуда Мартино знает, что я здесь? Поклянитесь, что не враги, — продолжая дергаться в цепях и глядя исподлобья, проговорил он. — Клянемся именем Бога и правителя нашего Мартино, — воины обнажили кресты на своих шеях, и Бел с прежним подозрением окинул их метки взглядом. — Хорошо. Освободите меня и доложите новости, — Бел попытался встать, но предательски закашлялся, опираясь слабой рукой на стену. Конечности, столь долгое время пробывшие в кандалах, отказывались подчиняться усталому графу. — Вы в порядке, граф? — воины подхватили слабеющего Бельфегора и сползающего по серой стене на пол. — Да, — тихо проговорил граф, глядя перед собой мутным взором. — Со мной обращались как с псом… Со мной, принцем… Я отомщу, — он хрипло засмеялся, растянув губы в безумном оскале. — Отомщу. Отвечайте! Кто поверг нас таким унижениям? — он притянул за ворот одного из воинов к себе. — Ваше сиятельство… Это некие пираты, напавшие на наш город. Мартино не покинул города, но он ранен, сейчас мы собираем армию. Пираты еще могут находиться в городе… Бел дернулся, как от удара кнутом. — Пираты? — Так точно. Они требуют переговоров. И поскольку Мартино в тяжелом состоянии, переговоры передали вести вам. Вы сможете их вести? — Я принимаю, — Бел оперся плечом на воина и сжал руками кинжал в засохшей крови, заткнутый за пояс. — Ведите меня. — Врой, Занзас, — Скуало отодвинул длинное и бесящее его покрывало в одной из комнат полуразрушенных домов на окраине города, где они остановились с награбленным. — Уверен, что будешь вести переговоры сам? — Да, закрой дверь, — главарь метнул недовольным взглядом в мечника. Он лежал в спальне с одной из смуглых девушек с притягательными черными глазами и округлым станом. — Переговоры вести буду я. Тебе лишь позволено будет присутствовать как правой руке. Закрой дверь и уйди, — он раздраженно и зло задернул покрывало, еще раз смерив взглядом с пылающей в нем кровью Суперби. — Или ты так своего дружка жаждешь увидеть, а? — его губы исказились в ухмылке. Девушка на кровати засмеялась, вторя главарю. Глаза Скуало злобно блеснули, он так же злобно расхохотался и, в два шага сократив расстояние, взмахнул мечом над головой Занзаса, вонзив лезвие в спинку заскрипевшей кровати. — Не смей шутить так со мной, главарь, — прошептал он, нагнувшись над ним. Их взгляды пересеклись: пылающий ледяным гневом взгляд Занзаса и такой же устрашающий Скуало. Некоторое время они молчали, затем мечник резко развернулся, убрал меч в ножны и, наклонив голову, проговорил: — Твои условия приняты. Граф ответил, что переговоры состоятся сегодня днем, — и, получив одобрительный кивок, вышел. Занзас проводил мечника долгим взглядом и задумчиво поднес к губам стакан бренди, отодвинув от себя девушку. Он не знал, на чем держится преданность Скуало, в прошлом легко предавшего его преемника. Суперби мог силами легко равняться с ним и запросто убить, но он продолжал сражаться рядом. Главарь не спрашивал о мотивах, ни о том, что было между ним и тем странным графом, провожая которого он так себя подозрительно вел, лишь наблюдал за ним. Но последнее время Занзас ощущал себя как на пороховнице, — Скуало все чаще и чаще срывался, часто брал на себя его обязанности без спроса и вел за собой его людей, словно с главарем по статусу шел на равных. «Придумаю, что с ним делать», — поворачиваясь вновь к девушке, подумал Занзас. Руки Бельфегора нервно дрожали, когда он собирал оружие и очищал мечи от засохшей алой крови на лезвиях. Дурнота временами снова и снова накатывала, а призраки прошлого впивались своими цепкими хватками, заставляя его окунаться в мрачную и пропитанную сожалениями ностальгию. Прежде он вспоминал Скуало с детской наивностью первой любви, как своего рыцаря, но, обжегшись и попрощавшись с ним, он старательно задушил своими же руками былую страсть, заставив ее мучиться в агонии вместе с ним. И теперь его окутывали непонятные ощущения, — словно он хотел бы увидеть его, опять отдаться и любить, доказывая верность, но теперь от самого этого желания он ощущал омерзение и тошноту от самого себя и ненависть, и эти чувства сменяло отчетливое желание вонзить клинок в шею мечнику. Но и это пугало его. Какая-то жгучая и внезапная для самого Бела обида прожигала его, ему хотелось, будто отомстить, но за что? За неразделенную любовь, за то, что он уехал? Не смешно ли это было? Им в разные стороны, и теперь он предстает перед ним как враг, плечом к плечу на поле сражений за свой город, за своих людей, за Мартино, который на некоторое время приглушил его боль после ухода Скуало. Он помог вырвать эту присохшую боль и страданья из его груди, хоть и оставил огромный шрам своими нежными ночными ласками и шепотом о вечной любви к графу. А потом он женился, откупившись от Бела тем, что лишил Сиэля звания наследника, а сделал им Бельфегора. Белу не было больно, он испытал только равнодушие, сам себе удившись, понял, что Мартино он и не любил, а просто использовал, видя в нем Скуало. — Ну здравствуй, Занзас, — дрожь в голосе едва ли не выдала Бела, когда он увидел позади Занзаса знакомое лицо, укрытое наполовину черным плащом. Земля закружилась под ногами, а воздуха стало предательски мало, словно здравый смысл покинул его. Бельфегор ощутил неопределимое и жаркое желание повторить все заново, все ядовитые поцелуи, все пропитанные болью и сожалением ласки, расставание, все — до самого конца. Мечник вскинул голову на знакомый голос и, увидев Бела, на минуту замер. Бел поднял глаза и спокойно ответил ему ледяным взглядом, стараясь не выдавать себя. — Каковы твои условия? — он приблизился к главарю в сопровождении своих воинов. Занзас закинул ногу на ногу и, с усмешкой посмотрев на Скуало, таким же насмешливым взглядом окинул и Бела. — Я называл вам свои условия. Нет золота, — нет покоя. Мы сожжем здесь все дотла. — Вы думаете, что я так просто отдам свой город? И заплачу вам за наши унижения? — былая боль и обида переборола на мгновение вспыхнувшие прежние чувства к Скуало. Для Бела это перестало быть боем за город, это был его личный бой. И он больше не сдастся. — Соглашайтесь на его условие, — шепнул один из воинов Белу. — Мы не справимся с ними. Бельфегор властным жестом оттолкнул воина от себя. — Война. Мы будем сражаться с вами. Я не заплачу вам ни гроша, ши-ши. Пусть хоть все сгорит в безумной войне, пока я не увижу ваши головы на башнях моих замков, я не успокоюсь. — Война, значит… — Занзас растянул губы в ухмылке. — Ну раз так, то щадить мы вас больше не будем. — Врой, что за безрассудство! Да вы в жизни не справитесь с нами… — перебил главаря Скуало, впившись взглядом в спокойное и равнодушное лицо графа. Бел вскинул голову, и ему показалось, что он увидел волнение в глазах рыцаря. Беспокойство за него? Прежний Бел был бы восхищен, сейчас же он лишь злобно усмехнулся, считая такого рода беспокойства за унижение. — Безрассудно быть настолько самоуверенными, — отозвался Бел и развернулся, собираясь уходить за вышедшими воинами. Занзас, заметив, что Скуало медлит, только раздраженно хмыкнул и вышел, чтобы созвать своих людей и передать им приказы. — Почему ты просто не откупился, совсем тупой? — Бел шокировано развернулся. Мечник с силой схватил его за запястье и повернул к себе. — Так сдохнуть охота? Или тебе мало того, что ты просидел в темнице? — Заткнись, — граф, оправившись от изумления, со злостью выдернул свою руку из хватки мечника. За эти годы, проведенные с Мартино, Бельфегор сильно развил свои воинские навыки. — Я не заплачу вам ни гроша за все те унижения, которым вы подвергли нас и другие города. Это можно смыть только кровью, и я с радостью принесу сувенир Мартино в виде твоей головы или твоего главаря. — Вот как ты заговорил, — Скуало отошел от Бельфегора. — Смотрю, ты стал сильнее. — Убирайся, или я убью тебя, — сдавленно прошептал в ответ Бел, сжимая пальцами меч. Скуало расхохотался. — Попробуй, — он оскалился, заметив жест графа. Бельфегор резко развернулся и нанес решительный выпад мечнику, который от удивления уклонился в последний момент. Оправившись, он тотчас ответил Белу ударом, который тот отразил, но по невнимательности не заметил, что мечник ловко обошел сзади и напал еще раз. В пылу драки, разгорячившись, граф будто бы и забыл, с кем он дерется и пришел в себя только тогда, когда Скуало все же прижал его к стене и замахнулся лезвием. Разметавшаяся челка открыла ледяные глаза графа, в которых словно пламенем горела тщательно скрываемая, обнаженная боль. Обнаженная боль, так знакомая мечнику. Сам для себя неожиданно он провел рукой по подбородку Бела, опустив меч, коснулся пальцами сжатых губ. Граф прикрыл глаза, его будто клеймили и припечатывали воспоминаниями, воспоминаниями, вонзившиеся льдом в его кожу. — Отпусти меня, — почти с мольбой проговорил он, сглатывая ком в горле. — Отпусти, — губы задрожали, Бельфегор отвернулся, ненавидя себя за слабость, за эти ненужные слезы. — Отпусти. Скуало, словно вынырнув из глубокого и охватившего его сна, отодвинулся и раздраженно выдохнул, чувствуя тупик и невыносимую путаницу. — Увидимся на поле боя, — проговорил он едва слышно. — Не думай, Бел, что там я — остановлюсь. — Взаимно, — отозвался Бел. Он задержался на пороге и обернулся на мечника. — Так что же выходит, или ты, или я? — Или ты, или я.

В лицо он плюнет болью: Мне не забыть тебя, увы, Хрипит под этой ролью В оковах проклятой любви… А пламя, пламя — не сгорает, Оно лишь рвет на части вновь, Приговоренный оживает, И мертвый он — зовет — любовь…