Ad infinitum

Он не страшится волн из лезвий, Пусть режут кожу всю они, Как будто пламя страшных змеев Вопьются муки в страшны дни. И хлест морской, и ветер темный С небес слетевшей, что в огне, Мы мчим, наш океан холодный, И смерть, и жизнь — с тобой, на дне. Не дотянуть нам до причала! Сурову правду знаем мы, Но этого душа алкала! Мы — дети яростной воды… И то спокойна в миги штиля, А то опять грозой ревет, И скольких в соли погубила… Но вновь и вновь она зовет… Губительно раскроет жало, И пастью станет поглощать, А ветер, волны, как кинжалы, Нам с ними благо — воевать. Отдались мы тебе, стихия, Раскроет вера парус вновь… О скольких, скольких погубила… Так высоси и нашу кровь! Мы не страшимся волн из лезвий, Пусть режут кожу всю они, Как будто пламя страшных змеев… Мы волн все верные сыны. «И приняли судьбу такую, И будем с жадностью внимать… Не дай же боль ты нам иную! Оставь с тобою — погибать!» Под рокот волн они взметнутся, И с воплем бросятся на дно, С рожденья ведь к нему и рвутся… Иного счастья — не дано… Часы с хрипом пробили полдень, и Бел вздрогнул, поднимаясь на кровати. В коридорах шумели воины, готовясь, видимо, к назначенной на вечер казни. Занзас не собирался пощадить Скуало, откровенно сказав, что ему крайне тяжело убивать своими руками «легенду», но иного выхода он не видел, иначе мечник никогда не перестанет вмешиваться в жизни пиратов, а угроза того, что он станет сильнейшим среди них, была велика. Опустошенный и разбитый, Бельфегор покинул свою спальню, отправляясь вниз, в темницу к мечнику. Он хотел последний раз увидеть его, последний раз наступить на горло собственному страху и увидеться с ним, хотя и понимал, что Скуало не захочет его видеть. Спустившись по крутой лестнице в сырость, Бел, прячась от стражи, в темноте едва сумел открыть тяжелые двери, ведущие к мечнику. В этом поместье еще давно короли строили массивную защиту для того, чтобы пленники не могли сбежать, и лишь их приближенные — графы и герцоги знали, как выбраться из этих подземных лабиринтов. В детстве Бельфегора водил по таким темницам отец, рассказывая, как легко выбраться из такого, казалось бы, сложного замкнутого пространства, где всегда царил мрак и страшный холод. Пронзительный скрип оповестил Скуало о чьем-то приходе. Он невольно вздрогнул, разлепляя усталые глаза. Возле железных перил стоял Бел, на его лице была невыносимо тяжелая печать усталости или же глубокого сожаления… Горько лишь усмехнувшись, Скуало отвернулся молча от Бельфегора, но тот отпер темницу и подошел к мечнику. — Я никогда не хотел этого, Скуало, ты же знаешь, что не хотел, — вырвалось из груди Бела. Он опустился возле мечника на ледяные каменные полы. — Я и сейчас нестерпимо страдаю от того, что вижу тебя здесь. Но разве мы с тобой не похожи? Я говорил тебе это и раньше, что мы похожи, ты тоже клялся в верности моему отцу, Занзасу, — его преемнику, но всегда играл только в свою игру. Ты обманул и меня первым, я не оправдываюсь, хотя и чувствую страшную вину перед тобой, понимаю, что это бессмысленно… — Верно, — хрипло произнес Суперби, раскрывая запекшиеся губы. — Верно, — его голос эхом пронесся по пустым коридорам. — В этом нет смысла. — Единственная разница между нами в том, что ты никогда ни с кем не был честен, а когда я признавался тебе, я говорил всегда истину, — Бел взглянул мечнику в бледное и осунувшееся лицо. — Скуало, я никогда не хотел твою смерть, я не хочу и сейчас. Суперби пожал плечами. — Мне все равно, Бел. Для меня это все уже не имеет значения, — он закинул голову назад, прислоняясь к каменным стенам. — Все, чего я всегда хотел, — сражаться, быть мечником, быть свободным и покорять моря. Но меня никогда не понимали и стремились обуздать, купить, переучить, за счет меня выглядеть сильнее, как это делал твой отец. Какой человек не хочет всегда для себя лучшего? Я разочаровался в людях давно еще, но странно, Бел, на минуту — я тебе поверил. Врой! Ненавижу говорить всю эту чушь, — Скуало раздраженно и презрительно скривился. Бельфегор передернулся и, опустившись перед мечником, притянул его к себе за плечи ледяными пальцами. — Ты верно поверил, Скуало, я говорил тебе правду, — он поцеловал его в крепко сжатые губы, с выдохом, походящим на рыдание. Суперби обхватил Бела за затылок, отвечая на этот умоляющий поцелуй, они переплелись снова в прожигающих, острых касаниях, прижимаясь друг к другу. Скуало кусал и сминал его губы, оставляя кровавые засосы, а Бельфегор, аккуратно освободив его руки, спешно и отчаянно снимал с него одежду, припадая губами к желанной коже, он тысячу раз видел это во сне… И сейчас, наяву, хотел кричать от удушающей надсадной боли. Скуало скинул с себя изорванную и мешающую одежду и навис над Белом, заглядывая ему в глаза. Впервые Каваллини захотелось отвернуться, чтобы мечник не видел его прежде всегда распахивающейся ему навстречу несчастной души. Заметив это, мечник ухмыльнулся, когда Бельфегор попытался перевернуться на живот и насильно удержал его перед собой, заставляя смотреть на него. — Не пытайся сбежать, сделанное не вернуть, — мечник сильно сжал запястья Бела, причиняя ему боль, но Каваллини не дернулся, лишь выдыхая в губы Скуало. — Прости меня. Суперби оскалился, сразу же, без подготовки врываясь в выгнувшегося Бела, прислоняя его к стенам темницы. — Не смей извиняться за то, что уже было… — он провел языком по шее Бельфегора, тяжело выдыхая ему в лицо. Бел лишь усмехнулся, обхватывая ладонью дорогое ему лицо, нависающее над ним. Скуало запрокинул голову назад, прикрывая глаза. — Скуало, я же, как и прежде тебя… — Заткнись. Я говорил тебе не произносить этих слов, пока не подумаешь… Теперь ты понял почему? — он обхватил пальцами подбородок Бела. — Да. Скуало, так все, о чем ты мечтал, была всегда — свобода? Мечник в ответ промолчал. *** Последний вдох на воле, вдох полной грудью с привкусом отчаяния и тоски. Белу казалось, что вместе со Скуало умирает и он. Двери темницы снова распахнулись, и на пороге появилось несколько пиратов, готовых грубо схватить и потащить мечника прочь, Каваллини пришел вместе с ними, но, когда они пришли — место, где его держали взаперти, было пусто. Сбежавший, возможно, последний раз от смерти, Суперби не оставил за собой следов, легко вырвавшись из своего заточения… — Куда он делся?! — яростно завопил Занзас, ударяя кулаком по столу. — Как вы могли не уследить? Из этого смертельного лабиринта никто не может выбраться! Кто рассказал ему, как выбраться? — взгляд главаря упал на Бела, который отвел взгляд. Приблизившись к Каваллини, он нагнулся со злостью: — Может, это ты? Предавший один раз, остается предателем. — Да. Это я, — спокойно ответил Бельфегор. Внезапно выхватив из-за спины меч, он совершенно неожиданно атаковал главаря, вонзив острие ему в плечо, и, прикрываемый Луссурией, бросился бежать прочь. Всю дорогу Бел только надеялся успеть, надеялся застать Скуало еще у воды, пришпорив своего коня. Когда он приблизился к берегу, то корабли мечника уже готовились отплывать. Его армия вернулась, чтобы забрать своего главаря, выпущенного Бельфегором на волю. С тяжелым сердцем Каваллини приблизился к мечнику: — Пожалуйста, не прогоняй меня на этот раз из своей жизни, Скуало. Меня здесь казнят, как только разыщут. Я говорил тебе, что ни власть, ни трон, ничто не может сравниться со счастьем находиться около тебя… — Почему же мне не кинуть тебя, Бел, — ухмыльнулся мечник. — Я не могу доверять тебе, как прежде. — Как я и тебе, — немного резко отозвался Бельфегор. Уже тише он прибавил: — Но я же помог сбежать тебе… — Ты просто чувствовал вину, — мечник смахнул развеваемые морским ветром волосы. Начинался шторм, в небесах гремел гром, и их разрезала величественно своим острием молния. — Пожалуйста, Скуало. Я больше не предам тебя. — Хорошо, — выдохнул Суперби, нагнувшись к Бельфегору, — но только ты поплывешь не со мной. Мы разделяемся. Кто-то плывет грабить одни земли, я плыву в другие. Ты поплывешь тогда с ними, а не со мной. Бел хрипло засмеялся, понимая, что это — его наказание… — Я согласен, — Бельфегор подошел к лодкам, которые собирались плыть в другую сторону. — Но, пожалуйста, скажи, что я увижу тебя еще раз. Скуало рассмеялся, подставляя лицо холодным каплям хлынувшего дождя. Они отплыли и теперь стояли на чужих кораблях друг перед другом. — Доверься течению моря, Бел, никогда не знаешь, что оно прячет внутри себя. Но все равно надсадно и до смерти любишь… Никогда не зная его до обжигающей глубины, его бездны. Может, мы встретимся завтра, а может, — никогда. Лишь пустоту расчертит пламя… Средь пустырей вновь одинок, Пронзенный прошлыми я снами, Приму судьбу, любовь и — рок.