Ad infinitum

Корабли пришвартовались около островов поздней ночью, но сегодня сон не входил в планы воинов Занзаса. Оставив охранять свои корабли некоторых людей, они двинулись вглубь, разыскивая Скуало; благодаря разработанным стратегиям, с учетом течения, они надеялись застать его здесь, — далеко мечник не мог уплыть, у них не хватило бы продовольствий. Бельфегор чувствовал себя странно, разбито и словно отрешенным от внешнего мира. Огромный, яркий диск луны ужасающе врезался в середину бескрайнего темного неба, усыпанного безмолвными звездами, и это затишье навевало странные мысли на воинов. Дул холодный морской ветер, принося соленые брызги, принося мятеж, прячущийся в глубоких водах океана, маскирующийся под ложное спокойствие. Бел не знал, как их встретит Скуало, не знал, увидит ли он его, и сбудется ли предсказание Луссурии? Соседние города уже явно известили о захвате города, и когда воины нападут на оставшуюся армию Занзаса в осаженном городе, придется жестоко и кроваво биться, так же, как если их застанут и здесь. Но сердце Занзаса, как и сердце Бела, как и души остальных — требовало жестокой и немилосердной расправы. Сквозь ночную тишину воины пробирались дальше и дальше, освещая путь тусклыми огненными факелами. Бел тихо брел среди армии, выискивая глазами Луссурию, который за все время плавания не сказал ему ни слова. Каваллини осознавал, что Лусс страдает мрачными воспоминаниями, что он насильно возвращен к такой жизни, но вины за собой не ощущал, — он сам сделал такой выбор, и Бельфегор не собирался возражать, ему был крайне необходим сейчас друг рядом. Путь был долгим, монотонным. Сил становилось все меньше, а луна все ниже и ниже склонялась к земле, расплываясь бледным диском, отдаваясь ранним солнечным лучам, которые сменили этот полночный свет. И вдруг, среди опаляющего затишья раздался шепот шедшего впереди командира: — Тихо! Замечен лагерь. Бельфегор вздрогнул, стряхивая с себя подкравшийся сон, давящую на голову усталость. Войско остановилось, спрятавшись за стволами деревьев и наблюдая внимательно за разбитым посреди леса лагерем, где медленно к небу поднимался дым от недавно затушенного костра. Прокравшись несколькими рядам, воины медленно окружили лагерь. Бельфегор неожиданно вздрогнул, он услышал сзади себя шорох, стоя вдали от остальных воинов за деревьями. Обернувшись, он даже не успел закричать, — кто-то зажал ему рот рукой, прижав к себе. Бел замычал, пытаясь вырваться из рук, и, сумев развернуться, увидел закутанного в черный плащ Дино. — Какого черта? — прохрипел Бел, отступая назад и вынимая из ножен меч. — Не думай, что я подпущу тебя к себе, я пришел сюда мстить, — проговорил он, наступая на Каваллоне. — Так ты предал нас… Ты вместе с Занзасом? — тихо проговорил Дино, чтобы не привлекать внимание остальных воинов. В его голосе послышались нотки злости и разочарования. — Как ты мог предать Скуало? Он доверял тебе больше, чем всем нам. Бельфегор рассмеялся, подходя ближе. — Никогда он не доверял мне, дорогой Каваллоне, — Бел замахнулся мечом. — Ну же, атакуй! Но Дино в ответ лишь уклонился, не вынимая меча — Не стану я сражаться с тобой, — произнес он. — Если я убью тебя, Скуало мне не простит этого. Услышав такие слова, Бел едва не задохнулся, ощутив прежнюю дрожь в руках. Его передернуло, а все тело снова пронзила, сковывая, предательская боль. — Какого черта… — прошептал он. — Где же Скуало сейчас? — Я не стану отвечать тебе, — Дино резко подошел ближе, и, когда Бельфегор не ожидал этого, резко вынул меч и нанес его рукоятью Белу удар по голове. Бел упал, царапая лицо о ветки и землю, а Каваллоне, когда он обернулся, уже исчез. Бельфегор едва сумел подняться на ноги, чувствуя страшную боль в затылке. От бессонной ночи его внимание было рассеяно, а конечности тела ныли после непривычно долгого плавания, Бел, как и прежде, тяжело переносил путешествия по воде. Он был полностью обессилен, и гул в ушах не давал покоя. — Кого ты видел, Бел? — к Бельфегору, вышедшему к лагерю, выбежал один из воинов Занзаса. Они атаковали лагерь, но люди кинулись врассыпную, а те кто остался — отчаянно и горячо сражались. — Я видел одного из людей Скуало, — ответил Бел, помедлив. — Мы должны нагнать их прежде, чем они атакуют наши корабли. Слова Бела были переданы командиру, и войска поспешили захватить Скуало до его побега, — хитрый мечник продолжал отвлекать внимание. Бельфегор отправился вместе с ними, — он не хотел оставаться у лагеря и убивать людей Суперби, в голове все еще звучали, сказанные слова Дино: «он доверял тебе больше, чем нам». Но что Каваллоне мог знать? Он едва ли осознавал до конца сущность Скуало… Если бы он доверял, он никогда бы не оставил его. Бел устал, он просто устал унижаться и покоряться мечнику, прощать его поступки и любить этой странной безликой, ядовитой любовью. После разговора с Луссурией он скорее предпочел бы думать, что любовь — это убийство любимого человека, нежели бессловесная покорность. — Вот он! Не упускайте его из цели! — раздался чей-то громкий крик. В воздух вылетела стрела, а дальше перед Белом все было как в тумане… Веером разлетающиеся на миллионы осколков картины прошлого и чудовищная, пронизывающая боль, будто его разрывало на части. Скуало схватили прямо около моря, не дав ему успеть отплыть. Лучники нещадно атаковали его, разгромив немногочисленную армию, а самого мечника связали и закинули на корабль, чтобы доставить Занзасу. Суперби не сказал ни слова, он молчал, и только когда увидел ступившего на корабль Бела, изумленно посмотрел на него. Бела словно обдали ледяной водой, его кинуло в дрожь от этого взгляда мечника, пробирающего до самых костей. — Врой… — хрипло рассмеялся Скуало, запрокидывая голову назад. — Не ждал я увидеть тебя, Бел, — словно выплюнул он эти слова в лицо Каваллини. Бельфегор отвернулся, чувствуя страшную горечь. Они отплыли. Тяжелые, огромные волны темного моря разбивались о борт корабля. Руки Бела не переставали дрожать, он застыл, глядя на связанного перед собой мечника, видеть его таким, — прежде всегда сильным и уверенным было хуже любой пытки… — Ты вынудил меня поступить так, — заговорил, словно чужим голосом Бел, часто дыша. — Я не хотел… Я сначала думал даже умереть за тебя, — Каваллини нагнулся к мечнику, который пристально смотрел на него. — А потом подумал, что ты бы за меня никогда не умер… Я устал, Скуало. Я устал любить тебя. Ты и сам говорил, что мы не любовники, что мы враги… — жгучие слезы то ли обиды, то ли сожаления вырвались против воли… Суперби снова засмеялся словам Бела, но в этом смехе Каваллини услышал неприкрытую, обнаженную больную горечь. — А я все же неплохо воспитал тебя, Бел, — проговорил мечник, запрокидывая голову назад, словно он не хотел, чтобы Бельфегор увидел выступившие в острых серых глазах слезы. — Вот теперь я и правда могу гордиться тобой. Бельфегора передернуло, он повернулся к Скуало, чувствуя, что ему будто бы вонзили в грудь стальное копье острым лезвием… Эти слова, сказанные Скуало, были гораздо хуже, чем если бы им пришлось сражаться в откровенном бою, они всколыхнули внутри далекое и теплое чувство ностальгии по раннему детству, когда мечник мог успокоить его, когда он так обращался к нему… Теперь же только ощущение скорой смерти повисло в воздухе черным кольцом, сгущаясь над головой…. Бел отчаянно сгибался, не выпуская руки Скуало, а душу связывало желание вернуть все обратно, вернуться в прошлое, чтобы эти мрачные картинки настоящего рассыпались, чтобы это оказался только сон. Но все это было по-детски наивно, и Бельфегор понимал, что сейчас выступает — судьей, но судить ему оставалось лишь самого себя. — Прости, — пробормотал он. — У меня не было выбора. Маска была сорвана… он снова был перед ним обнажен и открыт, отчаянно и безумно возвращаясь к прошлому. — Прости меня, Скуало, — он глухо упал на колени, не переставая дрожать и плакать, плечи сильно тряслись. Суперби протянул вперед связанную руку и потрепал его по опущенной голове, снисходительно и разочарованно глядя на стоящего перед ним Бельфегора. Воины, находившиеся рядом, хотели было вмешаться, но Бел вскинул руку, говоря, что все в порядке. — Я знаю, что ты развлекался с Луссурией… — губы Скуало растянулись в саркастической улыбке. Он совершенно спокойно уставился на Каваллини, словно и не был человеком, ведомым на смерть. Эта безмятежность не сходила с его лица и крайне раздражала остальных, которые не могли дождаться распоряжений Занзаса. — Он утешил меня, пока тебя не было рядом, пока я мог умереть, отданный тобой на растерзание, — Бельфегор скривился, отворачиваясь. — Да мне все равно уже, — мечник пожал плечами. — Развлекайся с кем хочешь. Бельфегора передернуло, равнодушие в словах Скуало кольнуло его. — Скуало, не говори так, как будто бы я больше не люблю тебя, ты первым предал меня, ты меня обманул. Да и разве тебе хоть когда-нибудь была нужна моя любовь? — сорвался Бел на усталый крик, сжимая до боли в своих пальцах связанную руку мечника. Он задыхался от слез, переставая верить в происходящее. Суперби, перед ним, связанный, скоро умрет, будет казнен… Это походило на звенящий ужасом в голове кошмар, а не на реальность. Скуало отвернулся, он некоторое время молчал, а потом едва слышно произнес: — Может быть, мне нравилось, что ты меня любил. Бел изумленно застыл перед мечником, не веря в услышанное. Все это время, так долго, он любил его, но на самом деле никогда даже не знал его до конца, — ни его душу, ни его мыслей … Скуало всегда оставался загадкой для него, быть может, он и правда всего лишь — безумец, а эти чувства — слепая и разрушающая болезнь? — Не бери в голову, — проговорил Скуало, как обычно, словно читая мысли застывшего перед ним Бельфегора. — Любовь — это самая вопиющая глупость, врой… Она так нелепа и эгоистична и лжива. Люди только вопят, что любят, но сами эту любовь до конца не понимают… — И что же, я, по-твоему, должен был умереть и сдасться, проиграть? Ты этого хотел? — отчаянно проговорил Бел, впившись глазами в Скуало. — Врой! Да не знаю я! Никогда не кричал, что люблю тебя в отличие от тебя, Бел! — сорвался на крик Скуало и затих, раздраженно отвернувшись. Этот чертов Каваллини опять заставлял его приоткрывать свою покрытую горящими шрамами душу. Его крик повис в воздухе, отдаваясь там страшным и нелепым звоном, Бел сделал два шага назад на шатающихся ногах. «В отличие от тебя, Бел»… — снова и снова раздавалось в ушах. Он и правда постоянно твердил, что готов на все, но сдался… Лелеял собственные чувства, жалел себя. Если Скуало и любил его когда-то, его любовь была самой честной, по крайней мере, себе он — никогда не изменял, никогда не обманывал в отличие от Бела, он не давал ему клятв, не выкрикивал громких признаний. — Как ты узнал, что я был с Луссурией? — тихо спросил Каваллини, зачерпывая воду из бочки с пресным питьем и поднося ко рту Скуало. Но гордый мечник не стал разжимать губ, отвернувшись от Бельфегора и уставившись бесцельно перед собой на пенящиеся за кормой волны. — А ты как думаешь, Бел? — раздался за спиной голос Луссурии. Он наклонился к Каваллини и тихо проговорил: — Как, по-твоему, Скуало мог успеть собрать армию и атаковать нас? К сожалению, ему не удалось собрать много людей… Бел изумленно обернулся: — Это ты сказал ему?.. Ты все это время оставался на его стороне? Лусс усмехнулся. — Я никогда ни на чьей стороне. Я всегда — между. Никто из них не виноват, они всего лишь жертвы обстоятельств, — так сказал Луссурия Белу, но сейчас страшное чувство вины охватило Бельфегора, глухое рыдание вырвалось из его груди, он громко и отчаянно расплакался, а Скуало продолжал молчать… Больше совсем не обращая внимания ни на что вокруг себя. Соль моря, соль слез вновь — разъедает, И белой печалью птицы кричат. Любовь казнит и — не прощает, До дна пригубил проклятый яд. Пронзит копье скупое душу, Теперь иллюзий пепел прах Истомой вырвется наружу, Открыв вновь бездну, бездну — страх. И истина лишь станет ложью, И кинутой опять к ногам, Агонией, сведенной, дрожью… Кричу к тебе и к злым ветрам… Открылись чувства, повернувшись, Совсем иным, темным лицом, И в буре их, я, задохнувшись, Не уверен ныне ни в чем...…