Право на счастье

ЛЮСИ ХАРТФИЛИЯ

      — Люц… — прикусила губу, опуская взгляд.       Нервно сжала пальцами локоть левой руки, немного — на пару сантиметров — задирая рукав безразмерного свитера.       Не сон.       — Да, Люси? — не отрываясь от какого-то гримуара, отзывается Люц.       Пальцы с локтя переходят на рукав и приподнимают его. Спрятанная под столом рука словно до сих пор горит огнём. Но я знаю, что мне лишь кажется. И чёрные ровные буквы, вытатуированные на левой руке, не виноваты в том, что я уже пятый день просыпаюсь посреди ночи от чертовски страшных кошмаров. Чёрные прямые буквы, складывающиеся в «Анирэ ри, касаррэ», не причина того, что уже которые сутки я просыпаюсь ночью, захлёбываясь слезами, мечтая умереть, а в судорожно принимающем реальность мозгу истошно бьется: «Пожалуйста, хватит!»       Я не помню, что мне снится. Нет ни всепоглощающей тьмы, ни до одури яркого света, ни выворачивающей наизнанку боли, ни внеземного блаженства. Есть просто ничего. Такое же чёткое и настоящее, как и сильные руки Люца, обнимающие после каждого твоего пробуждения. Есть пустота и его тёплые губы, которые жмутся к моему пылающему лбу, шепча какие-то успокаивающие нелепости, которые помогают. Есть вакуум и спокойный ровный голос с лёгкой хрипотцой, когда Люц читает мне на ночь какие-то сказки, которые нашёл в своей библиотеке.       Есть пустота внутри, которая, кажется, скоро сожрёт меня. Люц говорит, что это из-за того, что я выжгла из себя — ни Люц, ни я не знаем как — приворотное зелье.       — Люси? — зовёт демон взволнованно.       Я вскидываю на него взгляд, отрываясь от изученных вдоль и поперёк букв на руке. Он сидит на другом конце длинного стола, но я, кажется, вижу своё отражение в его глазах. Наверное, это потому что сегодня утром я почти полчаса провела перед зеркалом, разглядывая свою бледную кожу, тусклые волосы и пустые глаза. Первый раз подошла к зеркалу и то только из-за удивлённо-жалостливых взглядов слуг. До последнего верила, что это Близнецы решили так пошутить.       Но нет. Это была я. Бледная, пустая, холодная.       Рион смеялся, что некроманты к такому долго идут — сначала заклинания учить, потом их на практике испытывать, потом от собственных «испытуемых» убегать. А я как-то сразу вот так…       Но сегодня не было Риона — он уехал вчера по делам, не было Ларианы — та уехала к долгожданному внуку. Были только я, Люц и выжженные, кажется, на внутренней стороне век буквы, складывающиеся в до тошноты знакомое выражение.       — Люси? — повторно, громко и, кажется, уже далеко не первый раз зовёт Люц, взволнованно поднимаясь.       Пересекает половину столовой резким дёрганным шагом и, без усилий разворачивая мой стул на девяносто градусов, садится передо мной на корточки. Сжимает мои ладони — рукав свитера доходит до первой фаланги среднего пальца — в свои и спрашивает:       — Люси, что случилось?       Я бледная. Очень. Это особенно видно, когда кожа Люца так близко к моей.       Смотрю в глаза демона и тихо спрашиваю:       — Что значит «Анирэ ри, касаррэ»?       Люц смотрит так, словно я ему нож в самое сердце вонзила. В чёрных глазах всплеснулась такая боль, что я отшатнулась. Люц дёрнулся одновременно со мной, падая на пол.       В глазах боль. В глазах чуть ли не слёзы стоят и ярое непонимание, прожигающий до костей взгляд так и вопит: «За что?».       А я не знаю, что сказать. Как это объяснить?       Закусываю губу — металлический привкус во рту уже не кажется таким противным — и поднимаю рукав свитера, оголяя предплечье. Люц медленно переводит взгляд с моего лица на руку и бледнеет.       Смотрит неверяще, долго. Рука под его взглядом начинает гореть сильнее. Резко опускаю рукав. Люц дёргается, впиваясь длинными пальцами в моё бедро. Я не чувствую боли, лишь где-то на краю сознания отмечаю, что руки у него ледяные и холодом ногу пронизывает даже сквозь ткань моих штанов. Мысль о том, что от такой хватки останется синяк тоже мелькает где-то сзади, и что-то чисто девчачье вопит во мне, чтобы отцепила эти ледяные пальцы иначе шорт и коротких юбок долго потом не видать.       Но я, не отрываясь, смотрю Люцу в глаза и, кажется, вижу там всё то, что показывала мне Лея. Вижу их сражение, вижу точащий из груди девушки меч, вижу стоящего на коленях Люца, не сдерживающего слёзы. Вижу это в его глазах. Вижу перед собой.       Осторожно стираю я с его лица влагу и дёргаюсь, когда он сильнее сжимает мою ногу.       — Люц? — зову тихо, хрипло.       Тишина вокруг разбивается на громко звенящие друг о друга осколки, которые повисают в воздухе острым маревом — дёрнись хоть раз и острые грани вопьются в нежную кожу, вспарывая голубые дорожки вен.       И я дёргаюсь. Приподнимаю Люца за подбородок и смотрю в пустые стеклянные глаза.       И марево впивается в меня сотнями обломков тишины, разрезая тихим всхлипом мужчины.       Демон медленно поднимается и нависает над столом, опираясь на него руками. Голова наклонена, руки, плечи и спина подрагивают то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от перенапряжения.       Люц вздрагивает, когда я в утешительном жесте кладу ладонь на его спину и осторожно поглаживаю.       — «Я скоро вернусь, любимый».       Одинокая слеза падает на столешницу, и Люц, резко развернувшись, выходит из столовой.       В мёртвой тишине комнаты его слова звучали оглушительно громко, и сейчас они, оттолкнувшись от стен, навалились на меня тяжёлой волной.