В тебя можно влюбиться?

— Андер, возьми трубку. Ты ведешь себя, как ребенок. Андер, блять, просто ответь, я же тревожусь. Андер, мы должны с тобой обсудить. Андер, все что случилось... Не избегай меня, ладно? Андер... Абонент не хочет вас видеть. Абонент, сука, вне зоны действия сети. Абонент расщедрился только на автоответчик. Абонент, может быть, сейчас, где-то там, балансирует на перилах моста, раскинув руки, как птица, что в небесах парит так свободно. Абонент, возможно, медленно сходит с ума. Для абонента, вероятно, то была последняя капля. Абонент, наверное, рухнул за край. — Поговори со мной. Пожалуйста, Андер. Это все коктейли, текила... нас просто с тобой унесло... Кого ты пытаешь сейчас обмануть? Бедный, глупый, наивный Гузман. — Андер, дай мне всего две минуты. Абонент не хочет вас видеть. — Андер... ты же мой лучший друг. Я прошу... Где бы ты ни был и с кем в эту минуту. — Андер, мы можем все просто забыть... Мы можем перестать друг другу врать для начала, правда ведь, Гузман? Маска ледяного принца лопается зигзагами с громким треском. * Они пили на той вечеринке, как будто конец мира настал. Они чувствовали, как расходятся литосферные плиты, как затягивает прямо под них, как размалывает их на кусочки. Они пили, пытаясь забыть о Марине. И Андер тщетно учился не думать, что скоро Омар... скоро Омар станет мужем какой-то девчонки. Думать об этом — хуже, чем видеть его с кем-то другим. Помнить, что это случится, что это будет уже н а в с е г да . — Мне больно. Я дышать не могу, — язык так быстро стал заплетаться, и горькие слезы со вкусом полыни текли прямо в бокал. — С меня будто кожу содрали живьем. Как будто руку просунули прямо в грудину и сердце сжали так, что кровь струей на пол течет. И эта боль постепенно уходит, и там... немеет как будто. — Я знаю. Прекрасно знаю, что ты имеешь ввиду. Я сам ведь каждый раз тону в тебе, как без круга посреди океана. Как будто плавать никогда не умел. Я сам ведь из раза в раз пропадал, когда видел вас вместе. С этим мусульманским мальчишкой. Андер, я не дышал. Я даже не мог шевельнуться, как будто нож между ребер воткнули. Ржавый, тупой, а теперь проворачивают медленно, крутят по стрелке, точно пытаются что-то там разглядеть. Я сам ведь, просто случайно касаясь руки, обмирал, и жаром в миг опаляло. Я был готов умереть, готов был душу отдать за один поцелуй, чтобы ты хотя бы раз мне ответил. Чтобы не треснул в морду в сердцах, а потянулся, губы раскрывая навстречу... Выход есть отовсюду, и я тебе обещал. Выход есть, вот только я не хочу, чтобы он находился. У Андера все костяшки в крови. Он опрокидывает стопку текилы, Гузман сразу следом — вторую. Это мало, им надо очень еще. Им надо, чтобы отключился рассудок, чтобы сорвало стоп-кран, чтобы получилось хоть раз засмеяться... свободно. Меньше часа спустя они пьют из горла на какой-то темной крыше, держась друг за друга. Там, внизу, огни от редких машин. Там твердый асфальт и, наверное, то, что у кого-то и зовется свободой. Они пьют, искусанные губы разъел алкоголь. Гузман не чует под собой черепицу. Или чем там крыши кроют в этом столетии? Ночная сырая прохлада лезет за воротник незваным гостем. Спина и руки покрываются россыпью мелких мурашек. Слишком много звезд, и они слишком близко. Слишком много вокруг темноты. Слишком тихо. Слишком тихо с н а р у ж и . — Я хочу, чтобы эти голоса в голове замолчали. — Я знаю. Я тебе помогу. Он очень медленно обернется, как будто один из них сейчас под водой. Пальцы разжимаются, выпуская початую бутылку. Секунда растягивается в пару столетий, когда Андер смотрит в ответ. Время становится вязким и рыхлым. Время — это просто ничто. Времени больше нет. Даже мира уже не осталось. В свете полной луны зрачки напротив кажутся бездной. Там, в гулкой тьме, он различает серебристые вспышки. Он видит свое отражение, видит, как чьи-то ладони опускаются на плечи лучшего друга. Он замирает. Андер чуть качнется навстречу и мазнет языком по своей нижней губе. Как будто ударит ногой с размаха в живот. И тут же: — Гузман. Я... мы... — Не говори ничего. Подушечку пальца прижмет — к таким мягким, сомкнувшимся, влажным. И Андер вздрогнет, но тут же выдохнет и обхватит губами. И Гузмана разрядом прошьет. Так молния убивает, наверное — до смерти с неба. У него агония, паника бьется внутри. У него — ни одной связной мысли. Его кроет, его несет куда-то, у него гром гремит в голове и молнии шарахают прямо в затылок. Андер выпустит палец, шумно причмокнув. Андер пьяно зыркнет снизу вверх. Ухмыльнется так горько. Андер тянется — господи — Андер тянется первый. Касание губ, как новый удар. И язык, что раскрывает онемевшие губы. Ладонь на затылке. И хриплый, жалобный стон. — Мы... здесь не можем... просто свалимся к черту. — Я знаю место... пойдем. С востока тянет прохладой, и ветер становится злее. Ветер кусает за шею и наотмашь бьет по лицу. От ветра слезятся глаза, а Андер тащит его за собою за руку. Так, точно боится в миг потерять в этой буре, что наступает на город. Или очнуться и передумать? — Андер, куда мы? — в голове искры и вспышки. В голове мешанина из мыслей, предчувствий и уже каких-то упреков. Андер просто мотнет головой, ускоряя свой бег. Первые капли — тяжелые, ледяные, грохнутся из лопнувших туч, что полностью звезды и луну затянули. Превратили небо в филиал преисподней. — Пришли, — кубарем вниз по ступеням под какой-то покосившийся мост, в темный и глухой закоулок, где диван, на котором обивка разошлась и уже полиняла. Здесь какие-то кипы газет и окурки. Пустое блюдечко на низком деревянном столе. Здесь... Гузман не успеет додумать, падая на диван от легкой подсечки. — Любишь меня? Так люби... ведь ты меня любишь, признайся. — Не надо, Андер. Не так. — Ты обещал заткнуть голоса... Опустится сверху, сжимая коленями бедра, рука скользнет между тел и плотно обхватит внизу. Там, где твердо, горячо и готово. Там, где ответ на вопрос. Там, где — признание тому, о чем умалчивал столько лет. Еще до того, как Марина... — Скажи мне, что любишь? — Люблю. А потом — очень быстро и больно. Пальцы, рвущие молнию на брюках. Сплетение влажных тел и рывок. В глазах — темнота, и внутри горячо. — Больно? Сейчас будет лучше. Губы — по векам, к уголкам глаз, вниз по скуле. Губы впиваются в шею и метят плечи, ключицы. Губы обхватят сосок, чуть прикусит и тут же вернется выше, к уже пунцовым губам. — Хочу тебя целовать бесконечно. Он двинется снова, собирая губами влагу с лица. Он приподнимется и опустится снова. Быстрее, с каждой секундой быстрей, как будто пускаясь в какую-то неудержимую скачку. Как будто пытаясь не слышать, не думать, не знать. Как будто стремясь обогнать или за кем-то угнаться. — Андер... Андер... — Тише... еще. Ты просто... еще целуй меня, ладно? Гузман знает, его не хватит надолго, Гузман чувствует, что близок финал. Гузман вцепится пальцами в бедра, толкаясь так глубоко, как возможно. Андер вскрикнет, кончая, пачкая семенем себя и его. Лбом уткнется в плечо, дыша сорвано, громко. — Андер, — пальцами по влажной щеке. — Просто молчи. И дай, блять, мне уже сигарету. * Больше суток прошло — ни весточки, ни звонка. Тишина больше суток. Тишина, что рвет перепонки и нервы рвет, как пальцы — гитарные струны. Он тогда просто ушел, он не стал ни о чем говорить. Он ушел, а сейчас... — Ответь мне, пожалуйста, Андер... Вас все еще приветствует автоответчик. Вы все еще вне зоны. Вы все еще вне.