В тебя можно влюбиться?

Саму с первого взгляда понял, чего стоит Маркиза. С первого учебного года в школе Лас-Энсинас. С момента, когда Кристиан, взглянув на ее тонкие ножки, начал капать на пол слюной, а она, взмахнув густыми ресницами, отворачивалась равнодушно, шептала что-то на ухо Поло. Болтали, она с ним с двенадцати лет. Наверное, врали. Ведь _т а к и е_ любить не умеют. Она кажется ему королевой из снега. Из гребаного кристально чистого льда, что сохраняет обжигающе морозной ее белую кожу, что опушает инеем загнутые ресницы, что концентрирует холод в острых зрачках. Не позволяет ей проронить ни слезинки после смерти Марины и того самого Поло, что вроде как ей предназначался в мужья. И мускул не дрогнет на фарфоровой коже после страшной аварии, искалечившей Кристиана. Как будто ей все равно. Как будто она — пустая скорлупка. Ему до ее душевных метаний нет дела тоже. Но почему-то игра в попытке докопаться до истины в смерти Марины выходит из-под контроля. Игра начинается с бездушного секса, но приводит к чему-то еще. К чему-то, чему Саму не может подобрать никакого названия. Это больше, чем одержимость, чем секс. Это больше, потому что всего через месяц Маркиза — в обычных кроссовках, в толстовке — сидит у него на диване и ест макароны. Как живая. Как человек. — Малыш, ты думаешь слишком громко. — Она ползет к нему, по-кошачьи гнет спину и едва не мурлычет. В ее холодных глазах разгорается зеленый огонь. Самуэль громко глотает. Он понял. Понял все очень-очень давно. В тот день, когда должен был умереть, но не умер. Из-за одной единственной капли крови, которая и сейчас на губах ощущается кислым привкусом металлической ржи. Маркиза отказалась что-либо объяснять. Маркиза шепнула тогда ему в самые губы: "В неведении твое спасение, малыш". И ушла, звонко цокая каблуками. А он лежал на полу, как дурак, и оглушенный смотрел, как складки короткой юбки разлетались в стороны при каждом ее шаге. Она тогда что-то сделала с ним. Вернула жизнь в изломанное падением тело. И окончательно вывернула наизнанку пылающий неведением мозг. — Ты можешь мне рассказать. — И нет, сейчас он не протестует, когда она забирается ему на колени и слизывает соус с уголка губ. Когда трется о него, не снимая одежды. Когда целует до искр из глаз, до отказа сознания. Уводит в сторону разговор. Как всегда. Позже он обессиленный лишь наблюдает через полуопущенные веки, как она приходит из душа. Накидывает на точеное мокрое тело футболку. Влага на бархатистой коже кажется каплями свежей росы. Она отжимает волосы и откидывает их на спину. Идет к нему медленно. На пальце ноги блестит узкая полоска металла с крошечным камнем. — Карла. Я должен узнать. — Ты не можешь. Вернее, я не могу. Для твоей безопасности, Саму. — Ты... ты ведь — не человек? Эта улыбка. Наверное, в Лас-Энсинас ее видели единицы. Или не видел никто. Только он. Как и черные вены, что проступали на прекрасном лице в редкие минуты потери контроля. Как ее неимоверную силу, с которой ломала надвое стулья, а могла бы — хребты. — Не задавай вопросов, на которые не готов услышать ответов. — Тогда ты спасла мою жизнь. — Ты не рад? Ее длинная челка закрывает глаза, но он все равно может видеть, как капельки грусти пропитывают пасмурную радужку и проникают в зрачки. — Ты не спасла Марину. И... Поло... Ведь ты любила его. Или нет? — Дело не в этом. Иногда... бывает просто слишком поздно, малыш. Она собирается добавить что-то еще, но прерывает звонок телефона. Взглянув на дисплей, она застывает. Она в эту секунду — изваяние работы Давида. Она — само совершенство. Скинув оцепенение, как босоножки в прихожей, отвечает на вызов на чистейшем английском. Отходит к окну. Он видит, как почти что беззвучно шевелятся губы. Почти. Саму не пытается слушать, но получается разобрать недовольное — "Катерина?", усталое — "Сальваторе? Опять?" и обреченное — "Разумеется, это Никлаус", нейтральное — "Мистик Фоллс". Потом Маркиза, наверное, чувствует что-то. Изменившийся ритм дыхания? Или сердце, что от волнения и внезапного страха заходится приступом в глупой груди? Бросает на него сконфуженную улыбку и выходит за двери. Возвращается лишь спустя полчаса. Какая-то тихая. Представляется ему белым котенком, которого забыли на людном вокзале или в зале ожидания в аэропорту. Самуэль на самом деле тревожится. — У тебя все в порядке? — Как всегда. Не волнуйся. — Ее улыбка не обманула бы и дурака. Он чувствует панический страх, поднимающийся из груди. Этот голос. Ее непонятная грусть и рассеянность. Как будто мыслями Карла уже очень далеко от него. Обнимает ее со спины, роняя вместе с собой на диван. Шепчет глухо: — Я люблю тебя. Это впервые. Карла жмурится от яркого солнца, светящего из окна. Она в этом свете — тонкий бумажный листок. Станет лишь чуточку жарче, и вспыхнет. Платиновый браслет на изящном запястье ловит солнечных зайцев и запускает их Самуэлю в глаза. — Даже зная то про меня, что успел узнать ты? У него больше вопросов, чем готовых ответов, но она ведь сейчас совсем о другом. Саму почти умоляет с отчаянием: — Любят ведь не почему — вопреки... Маркиза утягивает его в поцелуй, целует горько и обреченно. Она не дает ему спать весь день и потом еще — ночь. А на самом рассвете вызывает машину и уезжает, целуя на прощание коротко в лоб и глаза. Она никак не сможет остаться. Даже ради любви.