В тебя можно влюбиться?

Они просыпаются в одной кровати в скромном отеле безымянного городка в паре сотен миль от Нью-Йорка. Там, в городе, который никогда не спит, они встретили Надю и Лу. А еще — их ухажеров. — Гузман?.. У Андера на плечах алые пятна, у него укус на загривке, пунцовые губы и следы от пальцев на бедрах. А еще в голове — клубок перепутанных вопросов и мыслей, которые он не может озвучить. Не может найти нужных слов или боится услышать ответ. — Голова как пустое ведро, — шелестит старой смятой газетой Гузман, уже час сидящий на краю разворошенной кровати, неподвижно уставившись в стену. — Похмелье? Или мысли о том, что случилось после того, как они спешно на первой попутке покинули гудящий Нью-Йорк, прихватив с собой пару бутылок текилы? — Оно. Или все-таки мысли? О Наде, что даже не попыталась отодвинуться от мальчишки, небрежно ее приобнявшем за пояс. О Наде, что не выглядела хоть немного смущенной от того, что Гузман — вроде как любовь всей ее жизни — увидел своими глазами, чего стоили все прошлые громкие фразы. Пустышка. Сейчас Гузман на ощупь ищет под кроватью трусы и футболку, натягивает это все на себя, продолжая пялиться в стену. Как будто, если он повернется и встретится с Андером взглядом, на них немедленно упадет потолок и покарает за то, что они натворили. Разрушили дружбу длиной во всю жизнь. Андер усмехается ломко и предлагает, пытаясь контролировать голос, пытаясь не звучать, как одна из тех жалких девчонок, которых его лучший друг трахал пачками на вечеринках и после, а утром не удостаивал взгляда. — Выпьешь? Должна была остаться текила... Станет лучше. — Ее не осталось. Не после того, как посыпал его грудь солью и слизывал тут же, пил из горлышка, лил алкоголь на золотистую кожу, и собирал губами горькие капли, заставляя Андера выгибаться дугой. Умолять. Просить больше. — Прости... — получается сипло и робко. Тот, кто с легкостью кадрит парней в клубе и находит к любому подход, сейчас боится даже выдохнуть громко. Спугнуть. Доломать то, что не успел сломать этой ночью. — За что?! — а Гузман вскидывается, как от удара и, наконец, поворачивается к нему. У него воспаленные глаза с кругами, как у енота, а еще в них столько изумления и безотчетного страха... — За то, что все это устроил... позволил. Сломал нашу дружбу. Теперь ты на меня смотреть даже не можешь, а наше путешествие... Я все испортил. И оно закончится, не начавшись. Закончится все. — Андер, ты дурак. Откидывает в сторону покрывало и опускается прямиком на него, роняя Андера на подушки и сбившиеся в ком одеяла. Жмурится перед тем, как вжаться губами в мягкий, податливый рот. Они шли сюда, в этот скудно обставленный номер, так долго. Босыми ногами по стеклам разбитых бутылок. Через кровь. Через смерть Марины и Поло. Через ложь, через страх. Через яд лекарств и химиотерапию. Через череду увлечений людьми, не значащими вообще ничего. Все они — это просто ступеньки, этапы. На пути друг к другу. Через тернии — к ярким, мерцающим звездам, лукаво подмигивающим им двоим в вышине.