Сердце, кости и скорпионы

Девчонки любят гитаристов. Потому что где гитара, там и адреналин, трава, мотоциклы, вечные перекуры-переезды и, наверное, много хорошего секса. А девчонок это все завораживает, если не шибко умные, а умных и не надо. Проблемы одни да и только. Так отец ему сказал, когда он в последний раз его навещал. Рыжий тогда и слова не промолвил о том, что — бать, это вообще не то, что я хочу слышать, ни капли. Просто отсидел с трубкой у уха, глядя на пятно от чьей-то руки на стекле: пальцы тонкие, наверное, женские. Его бы рука в этот макет не уместилась, у него пальцы длиннющие. Как у динозавра — так Ли говорит. А еще Ли даст ему пизды за то, что снова ушел играть, не чекнув погоду. Небо ноет и хмурится, вот-вот, кажется, рванет, а если он намочит комбик [1], будет дерьмо. Рыжий бестолково смотрит в небо — серое и в разводах, а еще, кажется, начинает греметь. Бросает взгляд на улицу, откуда постепенно начинают уходить люди: прятаться в кафе, магазинах, рулят на великах домой. Он был бы не против сейчас побродить под ливнем, вот только у него с собой минимум семь килограмм веса на плечах. Не нагуляешься. И велика у него нет, и гитара не настолько навороченная, чтобы подрубать в нужный момент турбо-движки и превращаться в ховерборд. Одним словом, поганое дерьмо. Рыжий щурится пару секунд, потому что сложно встать с задницы. Все же встает, поднимает с пола гитарный чехол, на котором сидел, отряхивает от уличной пыли, думает: надо новый купить, замок скоро слетит к черту. Отсоединяет провода. Пакует гитару, обматывая гриф теплой тканью, чтоб струны не леденели и не расстраивались и влага не попадала. Пакует себя в черную мастерку, думает: и тут замок скоро снесет. Мотает провода, кладет в карман чехла, подхватывает комбик в руку и решает, что ему точно напиздели, сказав, что весит тот не больше двух с половиной килограмм. По ощущениям — все семьсот. Ну или он просто устал. Пальцы болят. И предплечье, потому что все еще не может перебороть свою неправильную технику правой руки: та быстро затекает, да еще и струны глушить не всегда получается без риска разъебать себе кисть в кашу. Все люди говорят: с завтрашнего дня бросаю курить и начинаю заниматься спортом. А Рыжий: с завтрашнего дня переучиваю технику. Курить он не бросит, потому что не хочет, а заниматься спортом у него времени нет, потому что надо переучивать технику. Он плетется до дома сначала медленно, а потом почти начинает бежать с гитарой на плече и комбиком в руках, матерясь сам себе через каждый выдох. Это удел уличных гитаристов: вечно таскаться, бегать, искать место и глотать дорожную пыль. У барабанщиков нет такого удела: то ли твари слишком ленивые, то ли действительно аргумент «установку на улицу просто так не затащишь» имеет место быть. Барабанщики в плохую погоду сидят дома. — Живой хоть? — и вертят в руках палочки. Рыжий бросает косой взгляд на Ли, отряхивается, как собака, от дождя и разматывает комбик из мастерки — пришлось снять и прикрыть, чтобы не намок. Хрустит шеей и смаргивает капли с глаз, думает, что надо постричься, а то патлы уже на лоб лезут. Слышит краем уха, как вертится в руках Ли палочка. Туда-сюда, туда-сюда. Как будто тот ловит стук дождя в окно и поддерживает его ритм. — Ты наполнитель купил? — спрашивает, кладет гитару на диван. — А я из дома выходил сегодня, как думаешь? У Ли доебаться-с-нихуя-голос, потому что погода в последние три дня похожа на всемирный потоп, а он дождь на дух не переносит. Сегодня обещали прояснение — оно, в общем-то, и было. Ровно два часа, в которые Рыжий успел заработать примерно на кофе без сахара и кукурузу для Люцифера. Они покупают ему консервированную, в банках, хотя оба понятия не имеют, можно ли такое крысам. Пока живой и ползает по плечам Ли — все нормально. Ему нравится. Хотя Рыжий когда-то, чтобы заглушить бессонницу, гуглил, что крысам можно, а что нельзя. Вроде можно, а вроде и нельзя, хер поймешь. — Я не попрусь, — бросает Рыжий и роняет свое тело на диван. — Твоя крыса. Хочешь, чтоб так и сидел в обосранной клетке, пусть сидит. Ли тянет вбок губы, поворачивает голову к правому плечу — Люцифер сидит там, перебросив длинный хвост через его ключицу. Подпирает его носом, как будто бодает, и тот поднимает кверху маленькую морду. — Не слушай его, — говорит, и Рыжий закатывает глаза. — Он у нас дурачок в семье. — От долбоеба слышу. За окном гремит — так громко, что даже внеочередной концерт от Ли не перекроет шума. Рыжий даже на секунду вздрагивает, сразу косо глядит на крысу, которая и ухом этот гром не ведет. Думает: даже эта тварь храбрее. — Кстати, — безразлично говорит Ли, — сегодня наши два придурка должны прийти. Рыжий шикает: блять. Прикрывает глаза, даже не успев их закатить. У него вот вообще никакого настроения сегодня нет терпеть еще чей-то тупой бубнеж, ему и грома за окном хватает. — Нахрена, — выдыхает, смотрит в потолок, скорчившись на диване и положив голову на мокрую мастерку. — Я ебу? С Ли о многом не поговоришь, если не хочешь, чтобы по итогу это вылилось в грызню костей. У него бывают приходы, когда он начинает заебывать, пытаться поговорить по душам, хоть что-то и что-нибудь, но Рыжий их ненавидит. Всегда потом как ведро с ссаниной себя ощущаешь — как будто у Ли есть способность залезать в мозг без лоботомии. Непонятно почему: то ли энергию жрет, то ли просто слова подбирает такие. Убийственные. Впрочем, Рыжий за общением и не бежит. Они и так в своей каморке сидят без возможности друг от друга свалить — пусть хоть сидят молча. — И когда? — спрашивает Рыжий. — Я ебу? — Ясно. Его колет — жужжит где-то внутри, сквозь апатию и дождь за окном. Бесит, иногда ужасно бесит весь вот этот вот ледник и гололед. Не то чтобы он верил, что человека строит его круг общения, но поживешь столько с Шэ Ли — и сам за собой желания вздернуться уже не заметишь. Ему не хочется, чтобы кто-то приходил вообще, а тем более эти двое, Цзянь и Чжань. Цзянь-Чжань. Он вообще особо не любит пианистов, скрипачей — тем более, а у первого еще и мозги набекрень стоят, он почти уверен. Думается: живи я с ним, уже бы точно вздернулся, так что Ли — еще вариант от бога. Потому что Цзянь и вправду от дьявола. Они с ними познакомились в каком-то баре, почти сразу, когда переехали с голой жопой из Ханчжоу в Гуанчжоу. Играли там на разогреве у какой-то группы, а потом решили нажраться, когда к ним сначала одно, а потом и второе чудо подлетели. Рыжий пытается вспомнить: три, четыре… где-то три с половиной месяца назад это было. Не сказать, чтобы с тех пор они видятся с этой двойкой каждый день, так, пересекаются пару раз в неделю, потому что Ли до пизды, а Рыжему лень сопротивляться. И потому что Цзяню неимоверно нравится гитара. Удалось уродиться пианистом — грех не завидовать струнам, когда только клавиши под пальцами. Чжаню же то ли до пизды, то ли лень, то ли вообще никак-ничто-незачем, он просто всегда рядом с этим чертом из ада. Рыжий скрипку не любит — не взлюбил и Чжаня. Мутный тип. Такие спокойные и хладнокровные всегда маньяками оказываются, ей-богу. — Я спать, — встает с дивана Рыжий и шаркает ногами во вторую комнату. У них их всего две, и то не совсем комнаты: их общая спальня, пристройка, где они оборудовали мини-студию, потому что там акустика хотя бы не в минус, а еще ванная и кухня. Все маленькое — как в коробке, если соотнести размеры, то у Люцифера клетка и то больше. Они не жалуются, и так еле оплачивают аренду. Да и не на кого обижаться за жизнь — они сами сюда слиняли, просто потому что захотелось, почти что наобум тыкнули в карту пальцем. Пубертатные мысли в уже-за-двадцать — кредо самоубийцы. Ли кивает ему в ответ, гладя спящего на плече Люцифера, и Рыжий просто бахается на свою кровать сразу же, как заходит в комнату.

~

Примерно в одном из ста случаев у него возникает клиническое желание разъебать гитару об пол. Всегда по разным причинам: иногда настроение такое, иногда с Ли посрались, иногда не может точно подобрать ноты. Сейчас — потому что не играет, а тупо зависает на своей неправильно поставленной технике правой руки. Он ненавидит того идиота, который ему тогда в этом идиотском баре сказал, что идиотская рука не так стоит. Рыжий помнит слова: даже странно, что ты так хорошо играешь с такой техникой руки. А Рыжий и вправду хорошо играл; да, были сложности с глушением струн, иногда край ладони задевал верхние басы, но в целом — все было отлично. Выкручивался. А сейчас не может, хоть убейте: циклится на этой руке, постоянно думает о том, так ли она стоит, просто не может сконцентрироваться. В рот он ебал этого придурка из бара. Теперь точно придется технику переставлять, а на это уйдет не один месяц. Сколько он уже играет — минимум пятнадцать лет, — все время так руку держал. А то, что ты делал пятнадцать лет подряд, за пять секунд из организма не выведешь. Бесится. Бросает медиатор в стену — тот отскакивает с едва заметным щелчком и падает за диван. Минус один, блестяще. — Уймись, — безразлично выплевывает ему Ли, выбивая какой-то ритм, который Рыжий не слышит из-за берушей в ушах. Свои ноты он слышит, а вот эту долбежку слушать необязательно. — Иди нахрен. Можно считать: поговорили. Они редко репетируют вместе. Им нечего репетировать. Ли всегда отбивает что-то свое, лишь иногда ударяется в какие-то группы. Рыжий же в аккомпанементе не нуждается, у него для подсчета ритма есть нога. Даже на выступлениях в каких-нибудь забитых барах играют на импровизации, не готовясь заранее. Рыжий уверен, что, сыграй он что-нибудь свое, Ли спросит: это опять твои сраные Queen? Он до сих пор не знает, какую музыку тот слушает; скорее, каких-нибудь трэш-немцев по типу Kreator или подобное, что слушать нельзя без тех же берушей в ушах. Рыжий любой вкус может понять. Но это не его музыка. Хотя сейчас, когда у него то и дело дребезжит струна в самом начале when the smoke is going down, он вообще думает, что музыка — не его. — Я запряг пианистичка купить бухла, — бросает ему Ли. — Пусть хоть какая-то польза будет. Рыжий вспоминает, что к ним еще должны прийти Чжань и Цзянь, и почти падает рожей в колени. Дерьмовый день. Ужасно его выводит — возможно, сейчас не стоит играть, может, ему просто стоит завалиться, включить на старом ноутбуке какой-то убогий фильм и убить на него весь вечер. Но техника сама себя не поставит. А он теперь играть нормально не может, потому что постоянно на ней зависает. — Ты что, играть разучился? — спрашивает Ли, и Рыжий говорит ему в своей голове: заткнись, заткнись, заткнись. — Правая рука. Пытаюсь переучиться. — А сразу че, правильно нельзя было научиться? Рыжий смотрит ему в глаза уставшим взглядом, и тот глядит в ответ двумя золотистыми липучими огоньками. Азартными, доебистыми. У Рыжего нет настроения с ним спорить — пусть болтает с Люцифером: и с крысой, и с настоящим, если тот существует. Иногда на Шэ Ли посмотришь — и действительно уверуешь в дьявола. К ним в дверь стучат — три мерных стука, отдает в голову. Рыжий до костей привык к вечному барабанному месиву Ли, но когда в дверь стучат — ей-богу, неуютно. — Открой, — говорит Ли. Рыжий хочет ответить: открой себе по ебалу, кусок ты говна. Хочет, но в ответ просто встает и плетется к двери. Они живут на первом этаже, он косо смотрит в окно: все еще ливень. — Я надеялся, вы не объявитесь, — устало говорит Рыжий, когда натыкается взглядом на морду Цзяня: мокрую, с улыбкой как у акулы. — Здоров, рыженькая из Бразерс, — нахально тянет тот, и Рыжий бросает взгляд за его спину: Чжань и… — Кто с вами? Он смотрит в глаза. Темные, с блестками морщинок в уголках. Потом на нос — ровный. Слишком. И рот — в ухмылке, острый, как еб твою мать. Это чучело Рыжий видит впервые. Наверное, потому, что редко — никогда — шатается по мужским показам мод или модельным агентствам. Как красавица и чудовище, где красавица — это этот непонятно кто, а чудовище — все остальное вокруг. — Это Хэ Тянь, — бестолково отвечает Цзянь, проходя в квартиру. За ним проходит Чжань, бросая короткое «привет». Долбаные скрипачи-маньяки, если он сегодня прирежет их по очереди и насадит на оленьи рога, хоть до образа Эбигейл [2] им всем тут как до луны, Рыжий даже не удивится. И этот хрен проходит следом, когда Рыжий все еще стоит, держа дверь за ручку. Рыжий смотрит в глаза, сжимает эту ручку, ждет хоть кого-то толкового ответа, почему они ждали двоих, а пришла святая троица. — Привет, — лыбится Тянь и протягивает руку. Рыжий косо на нее смотрит и пожимает. Пальцы — ледяные. Как будто их только что держали в холодильнике, а потом пришивали к кисти. Вот настолько они мертвецки холодные. Рыжий думает: из-за дождя. А потом смотрит в глаза и уже так не думает. — Тянь, это Рыжий, Рыжий, это Тянь, — отряхивается Цзянь. — А там, Тянь, вон, за установкой, Ли сидит. Шэ Ли. Тянь переводит взгляд в сторону Ли. Рыжий не видит, что происходит за спиной, но чувствует, что тот кивает, потому что Тянь кивает в ответ. А потом доходит: они до сих пор держатся за руки. Его сдавленные этим холодом пальцы как будто резко перестали слушаться, но он одергивает руку, и Тянь его отпускает. Сглатывает. Смаргивает наваждение, коротко думает: они не поладят. Этот Тянь и Ли — сожрут друг друга. Не знает почему, просто нутром чувствует. — Ну и кто ты? — хрипло выдает Рыжий и закрывает дверь за спиной Тяня. Пытается прикинуть: похож на барабанщика — сильные руки, крепкое рукопожатие. Бросает взгляд на пальцы — не гитарист, мозолей нет. Кто? пианино? Если Цзянь привел к ним какого-нибудь тромбониста, то выглядеть эта комната будет как несостоявшийся школьный ансамбль в коморке за актовым залом, оно самое. — Если я отвечу «человек», то буду похож на дурака? — Тянь бросает на него взгляд из-под прикрытых ресниц, какой-то туманный, мутный. Рыжему становится холодно. И ему это чувство знакомо. Он с ним каждый день живет. Уже привык. Уже не чувствует. — Уже похож, — откашливается. — Инструмент какой? — Никакой, — Тянь пожимает плечами. — Я агент. Музыкальный. — Пф, — дергает головой Рыжий и, отворачиваясь, идет к дивану, игнорируя факт, что Цзянь и Чжань что-то говорят под боком. — Ясно. Замечает, что во время диалога с этим Хэ-агентом-Тянем совершенно не слышал, что происходит в комнате, как будто бы его посадили в вакуум и застегнули на все замки. Тем временем изведенный скукой Ли доебывается до Цзяня — ему и слушать не хочется, что он там от него хочет. Бесит, что их тут слишком много. Нет, он привык к шумным компаниям, но явно не сейчас. — Как успехи, Рыжий? — Чжань садится рядом с ним, и Рыжий про себя думает: отъебись. — Да никак, — жмет плечами. — Погода срань. — Это да. Это да — как будто просиживает весь день жопой на земле, играя для прохожих, а не скрипачит где-то там по студиям. Рыжий не особо интересовался, чем занимаются свалившиеся им на голову Цзянь-Чжань, но знает: записываются как инструментал у разных ноунеймов, выступают приглашенным аккомпанементом в местных оркестрах и все такое. Вроде даже пишут что-то. Не его это ума дела. Он дергается, когда рядом с ним на диван опускается еще чье-то тело. — Цзянь говорил, что ты гитарист, — клонит голову Тянь, и Рыжий косится на него в ответ. — Ага. — Сыграешь? — Нет, — фыркает; уж точно не по звоночку и не просьбе, нет, так он играть не будет. — А что, играешь только по оплате? Триста юаней за песенку? — стебет. Вот сука, думает Рыжий. Он приперся в чужую квартиру и стебет ее хозяина. В его родном городе и, особенно, в его родном дворе за такую наглость бы давно приложили по морде. У Рыжего у самого кулаки чесаться начинают, да вот только он и так слишком много сил потратил, чтобы хоть немного эту гопоту и дичь из себя вытрясти. Сейчас сорваться — все к херам снести. — Именно, — бросает ему в лицо Рыжий, решая, что так резко оборачиваться не стоило. Они почти сталкиваются лицами, потому что на развороте головы Рыжего Тянь невзначай к нему пододвигается. Он почти может чувствовать чужое кофейное дыхание — горький, черный, без сахара. Странно: глядя на этого агентишку, сложно представить его без чашечки капучино в руках. — Могу заплатить, — Тянь коротко облизывает нижнюю губу. Рыжий это замечает. Блять. — Пятьсот, — отворачивается Рыжий. Чувствует, как начинают заливаться краской уши, и просто надеется, что свет в комнате достаточно тусклый для того, чтобы этого никто не заметил. А еще думает, что выкрутился почти идеально: никто не будет платить пятьсот юаней, чтобы послушать комнатного гитариста; практически идеальный выход из ситуации. — Много о себе думаешь, значит? — хмыкает Тянь. — Хорошо. Но песню — вперед. — Че? — Играй. Или передумал и будешь брынькать забесплатно? Рыжий почти что приоткрывает рот от возмущения, но тут же его захлопывает, потому что понимает: его стебут и выводят так профессионально, что он реально уже злится. И какого вообще черта этот придурок только что ввалился к нему в квартиру и уже выкручивает какие-то неебические сальто? что происходит? Рыжий краем уха слышит, как о чем-то говорят Ли и Цзянь, чувствует справа от себя Чжаня, смотрящего на всю эту ситуацию как на какое-то цирковое представление. Смотрит на Тяня — и тот нихрена не шутит. Это вполне логично, он вполне себе выглядит так, будто готов слить пятьсот юаней, чтобы просто попонтоваться, но это все равно пиздец. Слишком. Нет: с л и ш к о м. А Рыжему нехуй выебываться — пока погода говно, а в барах нет разогревов, они сидят почти что с голой жопой. Жрать что-то надо в три глотки: он, Ли и Люцифер, и сложно сказать, кто потребляет больше. И наполнитель надо купить для клетки. И много, много сигарет. — Заказывай песню, — фыркает Рыжий, встает и идет к гитаре. Та стоит на подставке — черная, чистая, новым струнам всего неделя. Настраивает на слух, хотя нет смысла: он минут пять назад на ней играл, все еще подключена к усилителю. Перекидывает ремень через плечо, придерживает за гриф — гитара тяжелая, грузная. Следит взглядом, как Тянь хмыкает и оглядывает их квартиру. Он чертовски… чертовски. Как с обложечки, блять. Весь в черном, с разбросанными по всей башке волосами, с этой мажорской улыбочкой на морде. Интересно, в каком кармане его начищенных брюк лежат эти самые пятьсот юаней за песенку. — Любишь Scorpions? — кивает тот на плакаты на стене, с которого на них смотрят пять очень пафосных мужиков в очках. — Ага. — Тогда играй. Рыжий думает: блять. Он всего несколько минут назад был готов уебаться об стену из-за того, что у него не переставляются адекватно эти первые три аккорда их песни, хотя они действительно несложные, а сейчас его просят сыграть. А он действительно эту песню любит. Но больше любит утирать нос всяким придуркам, параллельно вспоминая, что когда-то довел still loving you фингерстайлом почти до совершенства. Сидел и подбирал ноты, одну за одной. Мама эту песню безумно любила, а он хотел показать, что его гитара — не просто дурное хобби, как у всех подростков. — Окей. Он садится на стул, лупит каподастр [3] на третий лад и, прежде чем положить пальцы на струны, вдыхает. Выдыхает — и начинает играть. Музыка рвет пальцы, перебиваясь под струнами, под подушечками, стирает их в хлам. Он старается не думать о правой руке, хотя знает, что здесь она ему особо не помешает. А еще знает: чертовски красивая песня. И играть ее тоже красиво. В комнате становится тихо от голосов, потому что все просто слушают. Ли наверняка потом скажет, что звучит как дерьмо, но ему посрать на Ли — он просто играет потому, что хочет, может и слушает. Слышит. Перебирает струны. Или это струны перебирают его пальцы. Акцентирует, тщательно прижимает струны, чтоб не дай бог не слить какую-то ноту, чувствует их — они новые, металлические, и звук от них льется единым целым, не рванью, не мусором. Не пылью дорог и деньгами прохожих — настоящей музыкой, которой он все время хотел заниматься. Заканчивает мягко, чтобы нота тянулась еще минимум секунд пять, прежде чем он уберет руки со струн и оборвет этот момент. Сглатывает и думает: о да, еще что-то умею. Слышит хлопки и оборачивает голову: ему хлопают Цзянь, который еще и свистит, и Чжань. Ли просто смотрит, а Тянь… жует его глазами. Голодным, липучим взглядом, от которого хрен отделаешься. — Деньги, — коротко бросает Рыжий, ставя гитару на место. Тянь смотрит на него затяжно, как сигаретная вонь, а потом коротко, мокро хмыкает и тянется в карман. Правый. Отдает Рыжему деньги — ровно пятьсот юаней, даже не верится. — Заслужил, песик. Рыжий стопорится на месте, глядит на него почти что в неверии, просто долбит глазами в глаза, а там чистая, нахальная темнота. Глумливая, противная. — Еще раз так назовешь, — говорит, — по ебалу получишь. Думает: звучит жалко. Ему давно не четырнадцать, когда он сломя голову летел на любого бугая, чтобы потом отхватить пизды, он понимает: этот черт выше и куда сильнее его. Видит по рукам, плечам и грудине. А еще у этого черта жуткий вызывающий взгляд, и почему-то совсем не кажется, что он блефует. — Какие мы злые, — доносится сзади голос Ли, и Рыжий сжимает челюсти. — Чего ж ты так каждому прохожему не говоришь, когда тебе кидают деньги, как кости собаке? Сглатывает. Он знает, прекрасно знает, зачем Ли все это делает: унизить, подколоть, задеть, это все в его стиле, он это мастерство с самого детства развивал. И нет ничего необычного в том, что он его так обсирает в присутствии других людей, вообще. Но сейчас его это особенно колет — может, потому, что он в целом не в настроении, а может, потому, что внутренний инстинкт самосохранения говорит ему: перед такими, как этот Хэ-агент-Тянь, ни-ка-кой слабости. Хотя уже и поздно, потому что Рыжий Ли не отвечает. Просто садится обратно на место, машинально больше отодвигаясь к Чжаню, чем к Тяню. Тот, очевидно, замечает, потому что коротко хмыкает и откидывается на спинку дивана. — Э, ребят? — неловко начинает Цзянь. — Вы тут что, на похоронах? — У тебя есть какие-то хорошие предложения? — скучающе тянет Ли. — Потому что, если нет, я тебе вгоню палку по самые гланды. Ли шутит. Или нет — никогда точно не скажешь. Но Рыжий замечает, как напрягается рядом Чжань. Он давно это заметил — этот эффект защитника. Как выбрать блядского адвоката и как с ним победить [4]. — Ну конечно, — говорит Цзянь. — Потому что, дети мои недоношенные, у меня полный рюкзак пива.

~

Когда он наконец-то вырывается на улицу, чтобы покурить, его встречает все тот же ливень и холодный ветер. У них на первом этаже нет балкона, так что они ходят курить возле подъезда. Рыжий прячется под козырьком, в единственном сухом островке, и подкуривает. Он медленно пьянеет от пива. Это ему и помогает. В отличие от Цзяня — тот уже слишком нахально начинает просить его играть на гитаре и рассказывает, что в юношестве тоже пиздец как хотел стать гитаристом. — В квартире не курите? Рыжий дергается от голоса — он не услышал, как Тянь вышел к нему под подъезд из-за шума дождя и порывов ветра. Косо смотрит, затягивается. Они действительно не курят в квартире, потому что воздуха там и так мало. — Нет. Тянь хмыкает. Достает из заднего кармана брюк пачку ЧунгВа [5] и закуривает. Рыжий даже на расстоянии слышит острый, ядовитый после своих собственных сигарет запах. — Ты любитель? — спрашивает Тянь, смотрит на него, привалившись к стене возле подъездной двери. — Да, — кивает Рыжий, хотя ему вообще не хочется говорить. — Сам учился. — Хорошо играешь для любителя. — Ага. Тянь усмехается, а Рыжий про себя думает: а-а-а. Кричит головным мозгом. Да и костным тоже. — Злюка ты, — лыбится Тянь. — Чем тебя жизнь обидела? Закидывает ладонь ему на плечо, все теми же холодными пальцами сжимает, крепко, вцепляясь. Рыжий снова как будто в вакууме, даже звук дождя отходит на второй план. Долбаная магия, какой-то приворот, не иначе. — Знакомством с тобой, блять, — Рыжий слишком резко дергает плечом, скидывает чужую ладонь. — Да ну, брось, — фыркает. — Я не настолько хорош. Или настолько? — Слушай, че ты хочешь-то? — Дружить. Давай дружить? Скалится, но по-доброму. Рыжий смотрит на него так, как будто бы больших дураков в жизни не видел. Возможно, и не видел. Он никогда и ни с кем не дружил; все, с кем он сейчас общается, это Ли, но… это Ли. Это не дружба, не знакомство и даже не общение. Это маниакальщина внутри глубокой, депрессивной ненависти. Внутри невозможности съебаться и отпустить. — Умом тронулся? — затягивается Рыжий, отрывая взгляд, потому что, ей-богу, в это блядство тяжко смотреть, слишком уж оно нахальное. — От знакомства с тобой, да. Думает: блять, ну ты и пидор. Он даже думать не хочет о том, что его, возможно, прямо сейчас пытаются склеить. Почему-то ему так и не кажется — будто в темных глазах и крепких, как из ада, сигаретах этого агентишки есть какой-то другой замысел. — Отвали, — режет глазами стены. Интереснее, определенно. — Ладно, дружить ты пока что не готов, сама невинность, — Тянь выдыхает дым в мокрый воздух. — Как насчет работы? — Работы? — Помнишь, я сказал, что я агент? Рыжий замечает: пальцы длинные. Длиннее, чем у него самого, а у него, как говорит Ли, пальцы как у динозавра. Но эти длиннее — и холодные, чертовски холодные, он уже знает. Твою мать, он уже знает. — Ну. — Ну так я реально агент, — тянет правую часть рта вбок, выглядит это как злорадная, стебущая его, Рыжего, гримаса. — Ты можешь нормальным человеком побыть и мозги не трахать, а? — Могу, — кивает. — Хотя, по-моему, и так понятно, к чему я клоню. — Нихрена не понятно. Тянь коротко и театрально закатывает глаза. Рыжий пропускает сквозную в голове: хули у него на ебальнике все так изящно выглядит? Каждая эмоция, мимика — все так, как надо, будто отточенная и вырезанная. Мажорская сраная дичь, его ужасно это все бесит. — Работа, остолоп. Работа. Я могу предложить тебе ра-бо-ту. Рыжий действительно тупит. Работа? Типа? работать? на кого-то? не играть в обрыганных подворотнях? — В чем подвох? — затягивается, только сейчас замечая, что курит фильтр. Думает: а похуй — и закуривает еще одну сигарету, уже вторую подряд. — В том, что нужно работать. — И че делать-то? — Разное, — облизывает нижнюю губу; выходит пошло. — Аккомпанировать в основном. Мы сейчас занимаемся продвижением одной девушки, ей нужна команда. Как раз не хватает гитары. А барабанам мы место найдем, они в дефиците. Рыжий перекатывает в пальцах сигарету, ему все равно, что потом те будут вонять, как будто он в мусорке лазил. Смотрит на лужи — на долбежку капель по воде, как будто из ведра. Отвечает: — Нет. Ему не хочется этого: сраного шоу-бизнеса, помощи, снисходительности. Рыжий — музыкант, и пока у него есть мозоли на пальцах, девять медиаторов по карманам и шесть упаковок запасных металлических струн, ему нормально. И не нужна ему слава, большая сцена и долбаные агенты с глазами цвета активированного угля. Тем более быть сраным аккомпанементом к какой-то там певичке. — Это… — Тянь застывает на месте и смотрит на него, так и не донеся сигарету до рта. — Весьма опрометчивое решение. — Какое есть. — Ты серьезно, ребенок? — выгибает и сводит брови, как будто бы никогда раньше слова «нет» не слышал. — Тебе легче играть по подворотням? — Да. Врет. Безжалостно, грубо врет. Ему не легче. Он вообще не знает, что ему легче: ему отвратительны эти улицы, подачки, дворовая пыль, но одновременно он не хочет зависеть от кого-то, полагаться на агентов, быть чьей-то собачкой на коротком поводке. Он гитарист. Но такой, каких девчонки не любят — злой, зацикленный и ни черта не сексуальный. — Если тебе интересно, что я думаю, — Тянь тушит сигарету о стену и кидает в банку из-под кофе, стоящую в углу специально для бычков, — то ты просираешь свой талант. Он и сам знает. Он, блять, знает, не надо ему напоминать. — Мне неинтересно, что ты думаешь. Рыжий не бросает на него ни взгляда, потому что там слишком много всего этого: богатой жизни, денег, дорогих сигарет, капучино, шикарных инструментов, импортных тачек, распущенных девочек и так далее. Он такое ненавидит. У него такого никогда не было. Поэтому он просто протискивается рядом, чтобы не ступить с сухого островка под дождь, краем носа чувствует запах пива и ЧунгВа и молча заходит в подъезд.

~

— Вы говорили с этим хреном о чем-то? — спрашивает Ли, едва Рыжий закрывает за ребятами дверь. Уже часа два ночи, его ужасно рубит, поэтому он не сразу понимает вопрос. А еще не понимает, почему у Ли такой тон: темный, мрачный. — Э, что? — Вы говорили о чем-то? — переспрашивает. Настойчиво. Рыжий видит: Ли не добрый. Нет, конечно, вряд ли он когда-то таковым бывает, но Рыжий уже давно для себя создал модели добра и зла по образу и подобию Ли. И сейчас это — с уклоном в черное. — Ну, — сдавленно начинает Рыжий, — да. — О чем? — Какое тебе нахрен дело? Он не успевает среагировать, когда Ли подлетает к нему, впечатывает своим телом в стену, дышит в лицо горько-смолистым дыханием. Он не пьяный, нет — он злится. — Ты чего, — без интонации спрашивает Рыжий, глядя в глаза и задерживая дыхание. У него колотится сердце и поджимает в коленях, а руки машинально держат Ли за запястья. Это всегда так — с самого их долбаного детства. Он храбрый мальчик, огня не боится, руку в пасть собаке сунет, но на Ли это не распространяется. Тот смотрит в ответ золотистым хрипом сквозь локоны серых волос, улыбается косой ухмылкой. Знает, что превосходит. Что имеет власть в руках — бери, сжимай, как эспандер. — Говори, — выплевывает Ли спокойным голосом в его лицо и отстраняется так, чтобы между ними пролегло расстояние хотя бы в сантиметров десять. Для двух тел — это ничто. Рыжий чувствует, какое у того горячее тело и как самому становится холодно почти до озноба. — Да нихрена, — сглатывает. — Предлагал… работать. Чего ты доебался вообще? — Работать? — Ли изгибает шею, вскидывает брови. — Ну да, он же типа этот, — путается в словах, почему-то хочет сказать: продюсер, — агент. Предлагал аккомпанировать какой-то там девке. Я не знаю. — И что ты ответил? — Отказался я, — выдыхает. — Пошел он. Нахер надо. — Рыжик, Рыжик, — Ли упирается ладонью в стену рядом с его головой, выпрямляет ее, тем самым отодвигая свое тело уже на дыхательное расстояние. — Годы идут, а ты все тупеешь. — Че, блять? — ему все еще холодно, потому что Ли все еще рядом, но теперь хотя бы можно дышать. Ли нависает над ним, упираясь рукой в стену, оттопыривает щеку языком изнутри, а потом проводит им же по приоткрытым губам — как долбаная змея, шипения не хватает. Рыжему холоднее и холоднее. — Ты хочешь, чтобы мы в этой дыре гнили всю жизнь, а? — Я не собираюсь работать с этим… — Собираешься, — придвигается ближе, почти лицо в лицо. — Еще как собираешься. — Хватит мне указывать, сука, — шипит. Между ними расстояние сокращается максимально, потому что Ли сгибает руку в локте и опять приваливается к нему. Дышит куда-то в нос, потому что выше ростом, чувствует своей грудью сердце в его груди. Пожирает. — Ты мне должен, не забыл? — у него горячее дыхание; как костер, ад и пекло. — Мы так не догов… Рыжий захлебывается словами, потому что Ли сворачивает его голову в сторону и трогает языком шею, под ухом, мокро и грязно. Просто касается — почти что щекочет. У Рыжего мурашки рассыпаются по каждой части чела. Думает: ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу. Не-на-ви-жу. Н Е Н А В И Ж У. И ничего не делает, потому что ничего не может сделать. Он завербован, поглощен и скомпрометирован. Ничего не делает в ответ — просто пропускает это через себя, как делает уже много, много лет. — Мы договаривались, слышишь? — шепчет прямо в ухо, и Рыжий почти замерзает. — Хорошее слово. Мне оно нравится. Отталкивается подальше, чтобы Рыжий смог развернуть голову обратно, и смотрит прямо в глаза. Мутные, горячие, янтарные. Рыжий просто пытается считать до десяти, чтобы унять сердце, крошащееся внутри. — Ты мне тоже нравишься, — говорит Ли. — Но иногда ты реально тупой. — Зачем тебе это? — спрашивает Рыжий и стыдливо слышит, как сипло и расхлябанно звучит собственный голос. — Мы заработаем денег, логично же, — поворачивает голову вбок, как сломанная кукла. — А потом посмотрим. Я был бы не прочь еще куда-нибудь сгонять, надоел этот Гуанчжоу. Тебе не надоел? Мне надоел только ты, долбаный психопат. Оставь меня оставь меня оставь меня. Он хватает Рыжего свободной рукой за подбородок, когда замечает, что тот отводит взгляд в сторону. Приходится смотреть — в золото, темноту, в пустоту. Рыжему кажется, что Ли и есть пустота, что он вообще ничего не чувствует: он не умеет адекватно злиться без усмешки на сбитых в кровь губах, не умеет улыбаться без яда на клыках, не умеет быть рядом без того, чтобы его ненавидели. Не умеет правильно жить. И Рыжий его это неумение в себя впитывает уже очень и очень долго. С волками жить — по-волчьи выть. А еще кусать, драться, ненавидеть и выживать. — Так что советую взять у пианистика его номер и сказать, что мы согласны. — Мы? — хрипит Рыжий. Ему уже стало так холодно, что внутри начинает теплеть. Он научился выть по-волчьи. Научился с волком жить. И иногда, в кошмарах, по ночам, он начинает чувствовать, как тело зарастает шерстью. Ли смотрит ему в глаза, все еще держа за подбородок, и выдыхает почти в губы: — Мы.

*

— На тебя так полнолуние подействовало? Рыжий устало смотрит Тяню в глаза — да-да, погнал, шути, стеби, ухмыляйся, это же так круто, что вчера он послал тебя нахуй, а сегодня уже звонит и говорит, что передумал. Уморительная рыжая дурочка. — Ага, — кивает бестолково. Рыжий почти не спал. Просто лежал, слушал мерное дыхание Ли и думал, что его даже во сне задушить не получится: тот наверняка успеет проснуться за секунду до. Сжимал простыни руками, чувствовал фантомную боль чужого языка на шее. Ли откуда-то знает его, откуда-то имеет инструкцию к Рыжему. Понимает, что языком в шею — клинически приятно, до мурашек, но одновременно невыносимо, отвратительно, стремно. Откуда-то прекрасно это знает. — У тебя все хорошо? Рыжий поднимает на Тяня заплывший взгляд, смотрит сквозь боль в глазах и треск в башке. Спать, спать, спать. Желательно до старости, чтобы проснуться счастливым седым дедом на ферме где-то в глуши. В окружении коров, риса и неба. — Да. И умереть в кресле-качалке. Тянь смотрит на него с едва заметным прищуром, который буквально говорит ему в лицо: мне интересно, интересно, интересно, интересно. И добавляет: но ты не позволяешь. И: ну давай дружить, ну пожалуйста. Рыжий не будет ни с кем дружить. — Давай проясним, — выдыхает Тянь. — Нам придется общаться, раз уж ты решил работать со мной. Я теперь твой — ваш — агент. Он переводит взгляд в спину Ли, который стоит поодаль рядом с Цзянем и Чжанем. Видно: не нравится. Ли вообще мало кому нравится, к нему и подходить порой стремно, один бесстрашный Цзянь его суровость, кажется, в хуй не ставит — долбаный смертник, так называет его Рыжий. — Я общаюсь, нет? — отмахивается Рыжий и садится на лавку. Они стоят рядом с какой-то студией, до которой добирались девять лет, не меньше. Если они будут всегда здесь работать, то им с Ли придется искать хату поближе, потому что это пиздец. — Когда я в последний раз проверял, игнор и презрение не являлись общением. Рыжий впивается ему в глаза. Темные, с сеткой морщинок от ухмылки, спокойные. Типа… красивые. Будь он менее в адеквате — дал бы себе по ебальнику за эту одну единственную мысль, проскользнувшую в башке всего на секунду. Капитан, разрешите расстрел. И стреляйте, пожалуйста, в меня. Потому что я долбоеб. — С тобой сложно общаться, — буркает Рыжий и потирает глаза. Болят что пиздец. — А с тобой — непревзойденная легкость бытия, рыжуля. Тянь садится рядом с ним, хрустит шеей. Смотрит в его профиль секунд пять, прежде чем спросить: — Тебя как зовут-то? — Тебя ебет? — Я твой агент, — фыркает Тянь. — И тебе в любом случае нужно будет подписывать бумаги, чтобы мы смогли работать, так что — ты всегда так много выебываешься? — О да, — скалится Рыжий, поворачивает голову. Снова слишком близко. Он может разглядеть ресницы Тяня — черные, длинные. Отворачивается. — Мо, — хрипит и откашливается, — Гуань Шань. — Мо Гуань Шань? — Тянь изгибает бровь. Рыжему сложно свое имя слышать. Ли его никогда по имени не называет, только по кличке, а кроме Ли у него никого и нет. С мамой он очень давно не созванивался. И прекрасно понимает почему. Поэтому уже сам привык к тому, что он просто Рыжий. И все. Безымянный рыжий парень по кличке Рыжий. — Слушай, — хмыкает Тянь, — а ведь тебе и псевдоним придумывать не надо. — В смысле? — Гитарист мирового уровня Don’t Close Mountain, — Тянь приваливается к его плечу и проводит по воздуху ладонью, как будто бы там должна возникнуть надпись. Рыжий чувствует тепло его плеча на своем. И хмыкает — это действительно забавно, хоть и тупо, невероятно тупо. — Придурок, — говорит. — Я думаю, — подмигивает ему Тянь, и у Рыжего что-то где-то внутри почему-то пережимает, — что мы с тобой все-таки будем дружить, Мо Гуань Шань.

*

В следующие несколько дней его жизнь вертится, крутится, ломается по швам, и его штормит, как будто при перемещении во времени. Буквально выворачивает наизнанку. Они подписывают контракты, хотя это не то чтобы контракты: там нет временных рамок, нет особых условий, потому что — Тянь так говорит — они еще на пробном периоде. Рыжий никогда с агентами не работал, он в рот не ебет, можно ли так делать, да и ему все равно. Больше всех рад тому, что они — о боже мой — становятся их маленькой частью, Цзянь. Он буквально светится, непонятно почему. И башню у него срывает: все больше начинает доебываться до Рыжего, спрашивая про гитару, как играть, что делать, почему этот палец лежит плашмя, зачем этот аккорд стоит так, если можно удобнее, и по кругу. Чжань спокоен, но явно не против, и Рыжий только сейчас осознает, что эти двое тоже работают на Тяня. Или не на Тяня — он не спрашивает. Но рядом, просто, может, под другим агентом. И Рыжий совершенно не знает, как ко всему относится Ли. Потому что это Ли: он не говорит, не выражает эмоций и не показывает четкого «да» или «нет». У него всегда что-то посередине. С уклоном в адское. Однажды Ли просто коротко проводит ладонью по его шее, когда Рыжий собирает свои вещи в коробку, и мурашки практически разбивают в крошево сжатую челюсть. Он его ненавидит. Отчаянно, болезненно и бесполезно. И весь этот спектакль похож на аукцион невиданной щедрости, потому что Тянь заселяет их в своего рода общежитие для музыкантов их лейбла. Это максимально странно выглядит: им выдают однокомнатную квартиру, чуть больше, чем их прошлая, но все равно небольшую. Хотя учитывая то, что теперь их инструменты стоят в настоящей студии, места там явно побольше. Гитару Рыжий всегда держит при себе, потому что только так справляется со всем этим переклином в жизни. Он достаточно легко и быстро адаптируется к новым условиям. Скрывать глупо: он быстро привык к тому, что отца больше нет с ними дома. К тому, что мама все чаще пропадала на работе. К тому, что он стал постоянно таскаться с Ли. И к тому, что через несколько лет они оказались здесь, в Гуанчжоу. Поэтому он легко привыкает к обстановке: к жизни в новой квартире, к тому, что скоро им сделают дубликат ключей, потому что пока что у них с Ли одни на двоих, к вечно жужжащему под ухом Цзяню. Привыкает смотреть в глаза Тяню — это сложно, больно и противно, но вполне себе реально. В эти мутные, непонятные и… Мозг говорит: красивые глаза. Рыжий говорит своему мозгу пойти ко всем хуям собачьим и закрывает мысленный поток. Рыжий постепенно привыкает. Но когда у него на первой же репетиции в студии лопается струна — первая ми, — он думает, что это не к добру. Ой как не к добру.