Сердце, кости и скорпионы

Если б он у кого-то учился, было бы в сорок миллионов раз легче. Для этого учителя и нужны: чтобы спрашивать и получать ответы, или вовсе узнавать все правильно сразу, чтобы потом не приходилось переспрашивать. Рыжий ни у кого не учился, просто выпросил лет в шесть у отца гитару. Тот купил: новенькая акустика, ни единой царапинки, с тремя медиаторами. И наклейками — Рыжий их сразу десятком влупил на корпус. Тогда выглядело круто, сейчас бы он сказал: хули вы дерево портите? И самоучитель купил. Так Рыжий и учился: только он, неразработанные пальцы и кое-как поставленная рука. Все эти картинки в книжке ему мало помогали, он пытался слушать и слышать. Подбирать. Что-то. Не играл перманентно: случались периоды, когда он просто забрасывал гитару, понимая, что нихрена не получается. Таких периодов было немного. Один спустя месяц после начала, второй после того, как отец загремел в тюрьму, третий — когда окончательно разосрался с матерью. Последний был всего год назад и оказался самым болезненным. Он не играл около пяти месяцев, ровно до того момента, пока Ли ему насильно в руку медиатор и пачку струн не сунул — прошлые он натянул до максимума и порвал одну за одной. На кистях уже нет царапин, а тогда и боли не чувствовалось. И каждый раз думает: какой же я кретин. Иногда кажется, что гитара — единственное, с чем он может поговорить. Реально поговорить: на языке нот, пальцев и боли в подушечках. Это самый чистый и самый честный язык, который он слышал за всю жизнь. Он помнит свою первую гитару, ту самую, подаренную отцом. Какая-то из Cort, почти бежевого цвета, на вес — как перо. Тяжелые струны, часто расстраивалась, часто его расстраивала. Рыжий не знает, где она сейчас и существует ли еще вовсе. Свою первую электрогитару он толкнул какому-то парню с района, чтобы накопить денег на свою теперешнюю. На свою чернокрылую Ibanez, тяжелую, как дьявол, зато сидящую в руках так, словно из одной с ним плоти выпилена. Продавец в музыкальном магазине, сорокалетний дядька по имени Чжо, ему мозг выебал с корнями: бери Stratocaster [1], бери, бери; это будет лучший выбор в твоей жизни; поверь мне, я больше музыкант, чем ты, дурной мальчишка. Рыжий и краем уха не повел. Не жалеет, совершенно — сейчас, держа гитару в руках, чувствуя ее вес, тяжесть, стойкость. Вообще ни капли; жалеет лишь о том, что с детства не смотрел в долбаный учебник и просрал технику. Да, многие музыканты играют необычной или даже пиздец неправильной техникой. Да, многие из них — гитаристы величайших групп. Да. Вот только Рыжий не великий музыкант и не гитарист величайшей группы. Он из каморки в жопе города едва вылез с Ли и со своей идиотской правой рукой. Ему нужно учиться, а не думать, что он особенный. — В вашей квартирке ты играл лучше. Рыжий думает: да заткнись ты нахуй. Добавляет про себя: по-жа-луй-ста. Или я тебе въебу, отвечаю. — А ты такой ценитель ебаный? — щетинится он, хмурится, сжимает гриф левой рукой. Струны впиваются в пальцы, оставляют на них продольные полоски вдавленной кожи. — Что-то не так с правой рукой, — Тянь клонит голову вбок. — Что, держать правильно не умеешь? — Еще раз спрашиваю, — говорит Рыжий, — ты что, ценитель? У него косо скрипят зубы, потому что его уже доебало нормально не играть. Он скучает, чертовски скучает по тому времени, когда мог просто взять в руки гитару и делать то, что умеет. Как умеет. Хочется самого себя в голову ударить: ему просто какой-то ублюдок сказал, что что-то не так, и все, мозги встали поперек головы. Это по-идиотски. По-детски. Папа бы не одобрил. Хотя тот никогда особо и не интересовался, как там у него с гитарой строятся отношения. Теперь его неправильную постановку руки замечают все, вплоть до Цзяня, потому сейчас она реально мешает ему играть. — Кое-что знаю, — Тянь прикусывает губу. Смотрит в глаза. Пиздец они темнющие, думает Рыжий. И пиздец какие стремные. Странные. Некрасивые, нет, ни капли. Долбаные глазищи. — Ну так посоветуй что-нибудь, раз знаешь, — он говорит это не от злости, а уже почти от отчаяния. Вспоминает, что последний раз, когда он нормально мог что-то сыграть, был с тем still loving you. Когда Тянь впервые пришел к ним в их — бывшую — квартиру, впервые пожал ему руку и впервые затянул куда-то далеко, где темно, страшно и совсем для детей не место. Потому что Рыжий — тварь та еще. Об стену разъебется, чтобы доказать тупым агентишкам их ничтожность. И свое превосходство. Которого, правда, нихрена у него не осталось. И, возможно, никогда не было. — Видел, — начинает Тянь, — как Мэтини или Хэтфилд медиаторы держат? Рыжий моментально в голове отвечает: тремя пальцами. Как долбаные динозавры. Он даже пытался когда-то такой фокус провернуть — уронил на пол сразу же и больше не пытался. Ну к черту, свои классические большой и указательный роднее. — И? — А как Фридман кисть выгибает? Думает: ахуенно выгибает; хер знает, как так вообще играть можно. — К чему это? — рыкает Рыжий, потому что его порядком подзадолбало. Он и не надеется, что Тянь ему сейчас руку в точь до миллиметра поставит, приклеит к корпусу и будет гонять, пока Рыжий не переучится. Но это уже выглядит просто как: посмотри, как люди могут, но как не можешь ты, гитаришко. Тянь смотрит на него как на ребенка, почти ласково. — К тому, что нет канонов идеальной техники. Если удобно так, играй так. Рыжий не отвечает, просто хмурится куда-то в комбик, в провода, в гитарный чехол. В гитару. В ноги свои. Он не тупой, прекрасно понимает, что Тянь говорит уникально простые и уникально правильные вещи: играть может каждый и как захочет. Как в том долбаном мультфильме про крысу [2], только от мира струн и медиаторов. — Ты сколько играешь? — Тянь прикусывает щеку изнутри, не отрывает взгляда, и Рыжий готов почти в лицо ему сейчас сказать: не смотри на меня, хватит, мне уже нахрен жарко. — Больше, чем тебе лет, придурок. — Что-то мне не кажется, — фыркает, — что тебе под тридцать. — Тебе под тридцать? Рыжий поднимает на него взгляд с едва округленными глазами: нет, это чучело, конечно, выглядит как акселерат, но не настолько. Если ему почти тридцать, то они с Ли могут называть его сраным папочкой. — Средний возраст, в котором дети начинают браться за гитару, — семь-восемь лет, если статистика не поменялась, пока я старел и старел. Прибавь к моему возрасту. Мне двадцать два. Просто люблю округлять. Он усмехается и ведет бровью, как сраная сучка. Двадцать два. Ли тоже столько. Даже этот придурок старше его, хоть и всего на год, ну какого черта он всегда всех младше, а. — Ахуеть ты математик, — язвит Рыжий, проводя ладонью по грифу гитары. — Может быть, — кивает Тянь. — Так вот. Ты слишком долго играешь так, как умеешь, чтобы пытаться с ничего все переделать. Цзянь мне говорил, что ты хороший гитарист. Он выдерживает паузу, чтобы Рыжий на него посмотрел. Рыжий смотрит — в темные, мутные глаза. Снова себе повторяет: как активированный уголь, который жрут перед попойками, чтоб наутро не помереть. Он такого цвета никогда не видел. И он ему до одури нравится. Просто цвет — да-да, никак не сами глаза, никак не их обладатель. Цвет. Чем-то напоминает его Ibanez, почти как вороново крыло. — И? — выдавливает он, понимая, что его засасывает. В черную дыру, в черную материю. Мозг ему шепчет куда-то в корень барабанной перепонки: тебе нравится тебе нравится тебе нравится. Тебе нравятся его глаза. Не пытайся это отрицать. Рыжий пытается. Потому что нихрена это не так. — Играй так, как хочешь играть, — мягко говорит Тянь. Они замолкают, и Рыжий только спустя три секунды почти стыдливо опускает глаза в пол, не в силах даже увести взгляд в сторону, и снова чувствует пекло на кончиках ушей. В проколотых мочках. В щеках — во всей морде. Думает: это пиздец. — В конце концов, — начинает Тянь, откашливаясь, — это в моих интересах. Сейчас ты херней маешься. Рыжему сложно. Он уже и вовсе забывает, что есть какая-то техника, какие-то гитары и какие-то гитаристы. Ему просто хочется стереть из головы этот цвет, который слишком искусственный, чтобы быть чей-то радужкой. — Завали, ценитель.

*

Ему легче. Нет: ему хорошо. Почти прекрасно. Когда руки снова становятся в адекватную, его собственную позицию, когда он снова может играть так, как всю жизнь играл: любительски, иногда неправильно, иногда задевая верхние басы, иногда не успевая приглушить нужные струны без того, чтобы не срубить звук под корень. Почти. Спустя две недели после их переезда на студию. Он не выпускает гитару из рук: потому, что у них скоро будут первые прослушивания с той девушкой, кем бы она ни была, потому, что наконец-то начало возвращаться нормальное. Потому, что так ему легче. — У тебя что, гитарный недотрах? — спрашивает у него Ли, выходя из душа. Рыжий коротко поднимает на него взгляд: мокрые волосы, мокрое тело, полотенце по пояс. Шрамы по всей груди. Некоторые из них оставил сам Рыжий. Самые бесполезные. — Ты бы тоже не обосрался поиграть, — буркает. — Уже дня два точно не репетировал. — Я не настолько дерьмо, чтобы постоянно репетировать. — Ага. Ли бросает на него золотисто-тошнотворный взгляд, который Рыжий ловит лишь волосами, и отворачивается. Это единственное спокойное время, когда тот настолько ленив, что даже не хочет раздавливать Рыжего морально в кашу. Рыжий это время ценит дороже золота. — Смотрю, — снова начинает Ли, глядя в закатное окно, — ты снова начал нормально играть. — Какое счастье, что ты заметил, спасибо, — язвит Рыжий, аж желчь на языке проступает. Через рецепторы. — Тебе твой агентик помог? Рыжий застывает, в груди тоже у него — застывает. А перед глазами встает этот активированный уголь, вороново крыло и острая усмешка. Играй так, как хочешь играть. Сглатывает. — Нихрена он не мой, ты че, ебу совсем дал? — рычит. Палится. Беспощадно, безрассудно — Ли всегда замечает — Не твой, да? — Ли все еще смотрит в окно, и куски красно-розового солнца впитываются в его шрамы на груди, как в вампирские клыки. — А чей тогда? Мой? — А тебе он что, нравится? — фыркает Рыжий. — Че ты доебался до него? Ли поворачивает на него только голову, не двигаясь больше ни одной частью своего тела. Полуприкрытыми глазами, тяжелыми веками, за которыми льется ад по слезным каналам. Рыжий уверен: Ли не знает, что вообще такое слезы. И как это нужно делать — плакать. — Мне почему-то кажется, — стеклянно говорит Ли, — что он нравится тебе. — Я не пидор, — немедленно отвечает Рыжий прежде, чем успевает понять, что собирается слететь у него с языка. По-детски. Дебильно. Ему двадцать один год, а он спорит как ребенок. И это жалкое «я не пидор» звучит как «въеби мне в морду, чтобы я впредь думал, прежде чем говорить». Ли тоже смешно. Он тянет вбок правую часть рта и говорит Рыжему одним взглядом: мне тебя жалко. Отворачивает голову обратно в окно, щуря глаза от солнца, и произносит: — Какая жалость.

*

Он не просыпается. Его тело встает, умывается, идет в душ, одевается, берет гитару и плетется в студию, по пути хватая кофе из автомата, но башка — ни черта. Она спит. И он спит. Потому что всю ночь играл: без комбика, на глухих нотах, чтобы не разбудить Ли. К нему возвращается его техника, он просто не обращает внимание на правую руку, работает пальцами, делает то, что может, и чувство это похоже на возвращение души в полость ребер. На операцию на открытом сердце, которое снова начинает после нее биться. Рыжий входит в студию на автомате, едва двигаясь, глядя через полуприкрытые глаза, но вдруг его шарахает. Ре, до, ля. И тихое, едва различимое пение — нет, это не пение, это просто мычание в такт какой-то мелодии, просто рваный кусок чьего-то голоса. Ре, до, ля. Пианино. Звуки тянутся вирусами в воздухе, липнут к молекулам, рикошетят от стен. Рыжий знает, что это. Он пытался играть lazarus сразу после смерти Боуи, но ему это давалось слишком тяжело, так что он просто забил. До сих пор помнит: семнадцатого декабря вышла песня, а десятого января не стало Боуи. Помнит, как заслушивал Blackstar [3] до дыр. До сих пор иногда переслушивает, хотя от него остается дрянное алкогольное послевкусие. — Не знал, — тянет Рыжий, протирая глаза, чтобы увидеть Цзяня, а не размытое пятно из-за заспанных глаз, — что ты и поешь. На него смотрят из-за плеча глаза цвета активированного угля — совсем, ни капли не цзяневские. — И пою? — вздергивает бровь Тянь, сидя за пианино. Рыжий стынет на месте, как будто весь костный мозг выкачали. Он помнит это, это было вот-вот, секунд десять назад: ре-до-ля и мычание с чем-то между look up here и I’m in heaven. Красивое мычание. У них один пианист — и это Цзянь, каким бы странным идиотом он ни был. А Тянь — их долбаный музыкальный агент. По крайней мере, с утра точно так было. — Ты… играешь? — едва выдавливает Рыжий, глядя в этот бермудский треугольник чужих глаз. Затягивает. — Ну, как сказать, — жмет плечами Тянь и встает из-за стула. — В свое время я был проституткой среди музыки. — Че? — выплевывает Рыжий, пытаясь избавиться от наваждения. Что-то внутри ему говорит: поэтому он знает, как нужно играть, поэтому знает, какие у кого техники. Он не просто какой-то там музыкальный агент — он притрагивался к музыке, пробовал ее, он знает, что она такое. — В шесть я пробовал играть на барабанах, но было сложно. В десять пробовал пианино, но стало скучно. В двенадцать — гитару, но там вообще сдохнуть можно. Рыжий фыркает, думает: да, это похоже на правду. У самого так было. Только кажется, что просто кладешь левую на гриф, правую над дыркой и играешь — нет, нихрена не так. — Пробовал скрипку, — продолжает Тянь, — и тромбон даже. А потом решил, что легче не поганить инструменты и стать тем, кто может дать шанс настоящим музыкантам. — Ты пел, — бросает Рыжий, почти отряхиваясь от этого слова, словно брезгует. На самом деле ему просто невыносимо странно два этих фактора сопоставить: Хэ-агентик-Тянь и пение. Потому что петь — значит, слышать, слушать, забирать и отдавать. А с настолько черными глазами и жить-то не непонятно как. — Единственное, что у меня может получаться, — жмет плечами Тянь. — А ты что, узнал мелодию? Рыжий хмурится, потому что это действительно глупо звучит. — Ты за дегенерата меня считаешь? — Боуи на любителя, — фыркает Тянь, разминает шею. Высокий, как гребаная палка. В черных брюках, черной майке, как гот. И волосы, разбросанные по башке почти беспорядочно, выглядят так, как надо. Рыжий думает: чертовски круто, наверное, так выглядеть по утрам. Выспавшимся. Свежим. А не так, будто на тебя сорок лет коты ссали. — Боуи — легенда, — хмуро отвечает Рыжий и достает гитару из чехла. У них здесь новое оборудование: новые мощные усилители, совершенно крутой блок эффектов, у Ли пара новых бочек и тарелок, просто чтобы обновить звук. Рыжему чертовски нравится новый комбик: большой, громкий, звук не хрипит, не захлебывается уличной пылью, от него, кажется, даже гитара не так часто фонит, хоть и фонит она у него чаще от света. — Сыграем? Рыжий оборачивается на Тяня в полусогнутом состоянии, пытаясь воткнуть провод в усилитель, хмуря глаза и не совсем понимая, что тот имеет в виду. Тянь стоит и смотрит на него непонятным взглядом, непонятными глазами, непонятным лицом. Непонятным голосом в голосовых связках. — В смысле? — Боуи. Хочешь подыграть? — и смотрит. Рыжий замечает: губы острые. Реально острые. Как у акулы — как будто если тронешь, то набросится и откусит вместе с кистью. Он трогать не собирается, он и замечать не собирался, ему вообще этого всего не надо: смотреть, видеть, выглядывать, подмечать. Он чертов гитарист. А Тянь просто… агент-недопевец-перепидор. В топку. — Не, — отворачивается. — В другой раз. Про себя думает: ни в какой раз. Его мама учила: если чувствуешь опасность — разворачивайся и беги. Он ее никогда в этом плане не слушал, ни разу в чертовой жизни. Но сейчас, на этой точке своей жизни чувствует: опасно так, что горит. Полыхает. Плавится. Топится. А если опасность замечает даже Ли, она превращается в трагедию.

*

Он никогда не играл вместе с пиано или скрипкой. Он просто не знает, как это: делить соло, затыкаться, следить за чужими партиями. С Ли всегда было просто: тот задает ритм, Рыжий играет, а потом они оба уходят куда-то в себя, создавая при этом музыку. Или что-то на нее похожее. Но когда Цзянь тычет ему в морду своими нотами, Рыжий уже даже не знает, куда бежать. — И ты до сих пор, блять, считаешь, — шикает он Ли, который сидит сзади него на возвышении сцены, — что это чертова хорошая идея? Они в комнате для репетиций, и их тут — хоть обсирайся — целый оркестр. Тянь говорил, что у этой певицы инструментал разный в каждой песне: то гитарное соло, то пиано, скрипка, тромбоны, дудка и чего там еще только нет. Рыжий мимоходом думает: ох уж эти телки, все никак не определятся с выбором. Сразу же эту мысль в голове топит в желчи, потому что когда-то давно обещал себе не жить стереотипами. И то, что он до сих пор никогда не встречал поистине хорошую девчонку, не вина девчонок. Он и поистине хороших парней в глаза не видел. — Тебя тут кто-то палками бьет? — фыркает ему Ли, и Рыжий резко поворачивается. Все такой же мразотный кисель из золота, оскала, волос и зубочистки в зубах. — Когда нам предлагали выступать в том сраном пабе вместе со скрипачами, ты чуть ли в ебло администратору не дал. Рыжий это наизусть знает: свободолюбие, своеволие, агрессия — это Шэ Ли. Ни больше ни меньше. Ли наклоняется к нему, почти что кладет голову на шею, и у Рыжего растекаются по коже мурашки от горячего дыхания в свое ухо. Рыжий сглатывает и задерживает дыхание, чувствует острие зубочистки у шеи. Понимает, что здесь во всем что-то ужасно не так. — Там не платили, дурень. Ли отстраняется, и Рыжий глотает очередной выдох, потому что ему нельзя себя выдавать. И не понимает, отчаянно не понимает, какая микросхема в его голове пошла по пизде. Ли всегда такой: непонятный, злой, холодный. Устрашающий, зловещий и жуткий. И Рыжий с ним уже так долго спина к спине, что привык до костей. Он его знает, чувствует его, отличает по настроению, по ухмылкам, по повадкам — как животное, дикого зверя, который живет рядом и которого отчаянно не получается приручить. Но сейчас что-то идет не так. Что-то не так в поведении Ли, он его больше не понимает, он больше не может его прочитать. И ему почему-то страшно. Страх реальный, потому что ощущается внутри липкостью, жжением и покалываниями. Иррациональный и необоснованный. — Логично, — сухо выдает Рыжий, опаздывая с ответом секунд на десять. Бросает взгляд по комнате: дохерища инструментов, музыкантов, Цзянь и Чжань. Не видит Тяня. И признаться себе не может, что сейчас он был бы весьма кстати. Он не скучает, ему не страшно и не волнительно — ему просто так, наверное, было бы спокойнее. Просто зацепиться за черный уголь. Что-то там себе решить. Этого он тоже не понимает. Судит по глазам, и глаза Ли он ненавидит каждым нервом. Золотые, блядские, ненастоящие, постоянно маскированные, как будто под сетчаткой живут змеи. И Рыжему хотелось, неимоверно хотелось бы сказать, что на фоне ублюдских глаз Ли глаза Тяня кажутся ему спокойными. Но это не так: он уже с десяток раз об этот гололед в темноте резался, они небезопасные, они не оставят его в покое. Рыжий отряхивается и думает, что ему пизда. Мозгу его пизда. И всему пизда. Потому что он — он — действительно сидит и зависает на чьих-то глазах. На существовании чьих-то глаз. Как долбаная пятнадцатилетка, влюбленная в отбитого рок-музыканта. Бред. Наглый и ужасный. Он взрослый мужик. Ему нельзя маяться херней. (Да-да, мам, я уже взрослый, да-да, надену шапку, да, я покушал, теперь можно шоколадку и наркотиков?) — Ребят, — откашливается Тянь, и Рыжий только сейчас его замечает. И смотрит куда-то в шею, но не в лицо. — Как вы могли заметить, у нас произошли небольшие изменения — включения — в компании. Тянь смотрит на них с Ли. Нет: Тянь смотрит на него. Прицельно, по-снайперски. Точно в глаза. — Этот джентльмен с палочками наш новый барабанщик, Шэ Ли. Рыжий думает: как Ли избежать наказания за убийство по причине «меня назвали джентльменом с палочками»? — А это, — Тянь смотрит на него. В глаза, в него. — Мо Гуань Шань, наш новый Дэвид Боуи от мира гитар. Рыжий закатывает глаза, хотя хочется уебаться головой об стену. Это так сладенько, так глянцево, так приторно: все эти метафоры, изысканные словечки, приветствия и представления. Остальные ребята кивают им, кто-то хлопает, а он чувствует себя просто сраным болванчиком. Тем, что в машине на панель ставят. Головой влево-вправо, влево-вправо. И думает: сраный ты пидор, зайти через Боуи. — Гитара будет работать с Линг как основной инструмент, барабаны — один через один с Шэнгом. Рыжий косо смотрит ему в глаза и, кажется, перестает видеть. Погружается в темноту. Лопается линзами. Слепнет. Оказывается, что просто моргает. И оказывается, что в момент моргания ничего не видно. — Линг, — катает сзади по языку Ли. — Дурацкое имя. Рыжий не отвечает. Имя как имя. Ему вообще все равно, как кого зовут, он свое-то собственное имя через стекло помнит. — Как настрой? — доносится перед его лицом голос, и Рыжий поднимает глаза. — Как у куска пластмассы, ответ устроит? Тянь хмыкает и смотрит на него снизу-вверх. Вдоль и поперек. Рыжего начинает от этого взгляда тошнить, и он даже не замечает, как на автомате пытается не моргать. Глаза сохнут. — А ты, — кивает Тянь Ли, — не лучше? Рыжий думает: боже, заткнись. Не лезь, дебил ебаный. — Хочешь поднять мне настроение? — произносит Ли колюче-режущим голосом. — Можем устроить. Оно тебя сожрет. Рыжий почти падает мордой в гитарный корпус, думает, что если достаточно сильно приложиться, можно и череп пробить. Да, так было бы лучше. Тянь молчит и хмыкает — коротко, ядовито и с презрением. Рыжий ошибается в суждениях примерно в девяноста семи случаях из ста, но в этих трех уверен: первое — Ли самый жуткий кусок говна, который мимо себя и таракана не пропустит; второе — Тянь, судя по всему, не лучше; и, самое главное, третье — Рыжий был прав. Эти два придурка друг друга уже ненавидят. — Извини, — говорит Тянь, и у Рыжего что-то леденеет от этого голоса, — но ты не мой типаж. Или Рыжему просто всегда холодно, он не знает. Впервые заметил это в подворотне, тогда, с сумасшедшим бродягой, кинувшемся ему в глотку. И с бутылкой, разбившейся о его голову. С розочкой от нее у Ли в руках — в крови, осколочная, острая. Тогда ему было так холодно, словно бы застыла кровь. И потом он начал мерзнуть сильнее и сильнее каждый раз, когда Ли находился рядом. В какой-то момент заледенел так сильно, что перестал чувствовать холод, научился на его языке выть. Но сейчас, когда его снова морозит рядом с Тянем, в темноте его глаз, все рушится. Морозит теплом. Идет по пизде. Беспощадно и галопом. Как будто он как-то давно кинулся в реку, чтобы смыть с себя грязь, а по итогу утонул. Не успел выбраться — вода застыла толщей льда. Так и остался там — редкий экзотический экспонат. И вот сейчас лед начинает таять. Только ему этого уже не надо, он и под дном айсберга уже жить умеет. — Какая жалость, — говорит Ли, и Рыжий отмирает. Поднимает голову и коротко смотрит Тяню в лицо. Видит: злится; горит. Выжигается. И эта эмоция на его лицо идеально ложится: с нотками превосходства и сколотых зубов. — Линг скоро придет, — говорит Тянь Рыжему. — Я уверен, вы подружитесь. Рыжий не хочет ни с кем дружить. Так и думает: не хочу, блять, ни с кем дружить. Ни с Тянем, ни с Линг, ни с кем. Ему бы с головой своей для начала подружиться, а потом уже с реальным миром. Как ребенок: осмотреть мир, изучить животных и растения, узнать в лицо маму и папу. Понять, что плохо, что хорошо, и что его жизнь — большое ебаное никак. Научиться жить. Для начала. Вот потом — потом да, потом можно с кем угодно дружить. — Ага, — коротко бросает он и начинает наигрывать какую-то мелодию, которая называется: разговор окончен, Хэ Тянь, уйди нахрен. Тянь действительно уходит, и Рыжий молча его благодарит какими-то нотами, которых сам не слышит. Практически хребтом чувствует, что Ли смотрит на него. В шею, в спину. В волосы. В сознание, мозг и внутренности — насквозь взглядом пробирает. Ли что-то знает. Что-то, чего не знает сам Рыжий. Что-то видит у него в голове. Ли всегда такой. — Доброе утро, мальчишки и девчонки! Рыжий поднимает глаза, ударяется ими в светлые прямые волосы до плеч, красную помаду и острые глаза. Светлые. Девушка чем-то чертовски похожа на Цзяня, и ему это не то что нравится. Думает: симпатичная. Но не очень. — Линг! — Тянь в той стороне комнаты разводит руками и подходит к девушке. Обнимает. Рыжий видит, как та прижимает тонкие пальцы к его затылку, впутывается ими в волосы, прикрывает глаза. Ему казалось, что формальные официальные объятия выглядят немного по-другому: там люди только делают вид, что прикасаются друг к другу. Осматривает девушку: худая, высокая, старше его лет на пять минимум. Улыбается какими-то искусственно-белыми зубами, которые как тьма и свет контрастируют с красной помадой. Выглядит пошло. Но красиво. Но пошло. Рыжий не слышит, о чем Тянь с ней говорит — замечает, что та держит свою ладонь посередине его плеча. И тот не сопротивляется. Думает: понятно. И: окей. Тянь указывает ей в то место, где сидят Рыжий с Ли, и девушка — Линг — смотрит в их сторону. Ударяется взглядом в Рыжего, проницательным, живым и каким-то блестящим. Растягивает губы — красно-белые — в улыбке, что-то кивает Тяню, и они оба начинают к ним идти. Рыжий тупит взгляд в гитару, в пальцы, все еще лежащие на струнах, и слышит по свисту ветра, как Ли сзади крутит в руках палочки. — Гуань Шань, Ли, — начинает Тянь, — это Линг. Рыжий поднимает глаза. Высокая, реально высокая. И худющая. В черных джинсах и облегающей кофте. Как женская версия Цзяня, только все-таки симпатичная. — Да, о вас я уже слышала, Тянь все уши мне прожужжал, — тягуче говорит Линг, и Рыжий вздергивает бровь. — Особенно про тебя. Гуань Шань, да? Рыжий мимолетно смотрит на Тяня, и тот ему всей своей лощеной мордой говорит: будь, пожалуйста, нормальным; хоть на пять секунд. Не подставляй меня. — Да, — хрипит он, откашливается. — Приятно с вами познакомиться. Когда-то в третьем классе они со школой ходили в кино на какой-то хоррор. Рыжий не помнит названия, не помнит про что, зато прекрасно помнит, как было стремно. Сейчас ему двадцать один и — нет, вот что стремно. Пытаться нормально разговаривать с людьми после того, как столько жил с Шэ Ли. Когда до сих пор живет с Шэ Ли. Он чувствует себя максимально глупо и карикатурно в этой мне-приятно-с-вами-познакомиться роли. Рыжий даже, кажется, слышит, как за его спиной фыркает Ли. — О, нет-нет, — качает головой Линг, и Рыжий отстраняется, не понимая, где во фразе из четырех слов успел проебаться. — Мы на ты. У нас дружеский коллектив, а не официоз. Хорошо? — Да, — выдавливает Рыжий. Тянь с правого бока Линг одобрительно ему кивает. Как родитель, сидящий на тренировке по баскетболу своего десятилетнего сынишки: да-да, молодец, отлично, в том же духе, давай, скоро забьешь трехочковый. Рыжий ему одними бровями говорит: иди нахуй. — Вот и славненько, — кивает она и коротко облизывает губы; матовая помада даже не тускнеет. — И ты, Ли, тоже. Хорошо? Рыжего клинит от этого ее «хорошо». Выглядит так, будто это какой-то очередной сраный психологический примем: задавать вопрос с положительно-окрашенным словом, чтобы убедить собеседника в своей правоте. — Без проблем, Линг, — тянет Ли притворно-сладким голосом. Притворность различает только Рыжий, потому что Линг ему улыбается. Красно-белой улыбкой. — Итак, — говорит она, поворачиваясь к Тяню, — мой дорогой, у тебя много дел? — Достаточно, но я могу их отложить, чтобы побыть на вашей первой репетиции. Рыжего коротит сразу от всего: от этого «мой дорогой» и от тянущегося, как карамельная конфета, голоса Тяня. И от взгляда — мягкого, почти пушистого. На Рыжего он так не смотрит. На Рыжего он смотрит так, словно хочет его зажевать. А еще Рыжий терпеть не может карамельные конфеты. — Хорошо, — кивает Линг, — Гуань Шань, ты получил ноты? Рыжий бросает короткий взгляд на пюпитр [4], смотрит на ноты — где-то вылезают табулатуры аккордов, где-то просто названия, но в основном ноты. Нет, Рыжий умеет с листа читать, грех не уметь, но ноты он не любит. Полоски рябят в глазах. — Да. — Хорошо, — кивает. — Готов играть? — Да. — Славно. Тогда сейчас проведем коротенькую репетицию, чтобы ввести вас в курс дела. А поговорим позже. Хорошо? У Рыжего едва ли не начинает дергаться глаз. Он переводит взгляд на ее лицо: светлая кожа, блестящий взгляд, улыбка в один бок. Она чем-то совсем немного напоминает ему Ли. Может, этим бесконечным давлением в диалоге, наверняка неосознанным, а может, просто каким-то процентом энергетики. Он не знает. Ему поебать. — Да, — кивает он и удобнее ставит гитару. Не видит, как она кидает на него любопытно-удивленный взгляд. Или просто — кровожадный. Как куда-то в сторону уходит Тянь. Как Линг объявляет песню — world of idiots, и как сам себе хмыкает: это уж точно. Как собственные пальцы рыщут по нотной папке в ее поисках. Как Ли дает счет — раз, два, раз-два-три-четыре. И как начинает играть. Глаза цепляются за ноты, а пальцы просто следуют за импульсами в мозгу, просто играют, делают свое дело, как и всегда. С первых нот ему понятно: гитарная партия — говно. Непримечательный рифф, звучит как какие-то сраные укулеле, которые он всей душой ненавидит, простой набор аккордов. Как будто партию писал Ли, и то стараясь. Где-то сбоку подрубается пианино, и Рыжий понимает, что это действительно первая их с ребятами игра. Он старается не слушать Цзяня, потому что и так сложно сконцентрироваться на долбаных нотах, хотя краем уха все же вырывает: звучит тот ровно и аккуратно. А Рыжий звучит так, как ему эти ноты на бумажке диктуют: серо, мокро и уныло. На паузе в два такта всего инструментала Линг начинает петь, и Рыжий сглатывает от ее голоса, все еще не отрывая взгляда от нот. Он тягучий, тяжелый и забитый доверху. Залитый доверху, до краев. Липнет к ушам, залезает куда-то очень глубоко, слишком насыщенно, как разлитая по полу палитра красок — даже смотреть на этот абсурд не хочется. У Рыжего от ее голоса внутри теплеет. Оттаивает и не липнет. Не то чтобы она пением звезды с неба срывает, не то чтобы тянет, как какая-нибудь Селин Дион, просто поет — и Рыжему это просто нравится. С нотками джаза, попсы и соли. С песней про мир, полный идиотов. И этого хватает, чтобы просто немного успокоить нервы. Когда она замолкает, начинается соло Цзяня, и Рыжий отрывает взгляд от нот. Смотрит тому в спину, и, ей-богу, этот идиот вообще не парится: играет расслабленной спиной, расслабленными кистями, как-то странно сгибая руки, клоня голову вбок. Наслаждаясь музыкой. Не выплевывая ее вместе с зубами и выломанными фалангами. Рыжий чувствует кожей чей-то взгляд. И не приходится себя обманывать чей. Когда пауза заканчивается, он начинает играть сжатыми пальцами, потому что ему совершенно не нравится его партия, хотя сама песня — более чем, и это даже странно. Они доигрывают песню под громкое барабанное соло Ли. Хлопают. Линг улыбается. И Тянь улыбается — Рыжий не выдерживает и палевно на него смотрит. Взатяг. Ему так легче, просто легче и не более. У Тяня просто настолько неспокойные глаза, что ему от них становится спокойнее. И холоднее. — Так, ребят, отличное начало! — громко говорит Линг и поправляет светлые волосы. — Так как я пришла позже, чем должна была, можете сходить на обед. А потом продолжим. Рыжий есть не хочет. Он вообще зачастую просто забывает это делать. Хочет немного размять забитые от скучной партии пальцы, потренировать растяжку — хоть что-то полезное. Всяко лучше, чем просто наполнить себе желудок. — Тебе взять что? — спрашивает Ли, вставая из-за установки. — Что? — спрашивает Рыжий, вздергивая брови и оборачиваясь на него через плечо. Ли смотрит в ответ ледяным мертвым взглядом. — Обед, — говорит. — Взять тебе еды? — Что за забота вдруг? — хмурит брови Рыжий, потому что ему действительно непонятно. А это — действительно странно. Сейчас что, полнолуние? Волки обращаются обратно в людей? Если так, то это первое полнолуние за тот миллиард лет, что они друг друга знают. — Как хочешь. Рыжий смотрит ему в спину — сильную, широкую — и не понимает, какого черта с его жизнью тут творится. Почему он отмерзает, а потом снова леденеет, почему Ли так себя ведет, почему он чувствует какую-то нарастающую темноту, которая… …которая ему нравится. В которой ему хочется потеряться, как в лесу. Он однажды потерялся в лесу, когда ему было лет шесть или семь. Нашел его отец и долго-долго ругал за то, что Рыжий ушел без спроса. А потом обнимал, гладил по голове и вел домой за руку. Сейчас его никто не будет ругать. И гладить по голове тоже никто не будет. — Так и что, — говорит ему Линг, и Рыжий внезапно замечает, что они в студии остались одни, — откуда ты? Он не видит Тяня. И Цзянь-Чжаня. Зато смотрит прямо в светлые и блестящие глаза Линг — как будто в линзах, потому что чересчур яркие. Она сидит на стуле, поставив его спинкой к нему, уперев локти в эту спинку и положив голову на ладони. — Из Ханчжоу, — отвечает Рыжий и сглатывает в сухое горло такую же сухую слюну. — Хм, — кивает Линг, — я там была однажды. Странно там. — Странно? Думает: уебищно. Если пройти немного дальше от центра и главных достопримечательностей, то просто уебищно. Агрессивно, злостно и безжалостно. — Да, — жмет Линг плечами. — Не знаю. Не объясню. Просто странно. Она смотрит ему в лицо, и Рыжий чувствует, как коротко начинает затягивать уши красной пленкой. Потому что смотрит она не как Тянь и не как Ли. Она смотрит пристально и как будто совсем не хочет дружить. Как будто ей нужна совсем не дружба. — И почему ты решил переехать в Гуанчжоу? — спрашивает она, не отрывая глаз. — Тут тоже не совсем сладко бывает. — Не знаю, — хмурится Рыжий, — просто решили. Мы. Мы. Ему не хочется говорить с ней. Ему вообще не хочется говорить. — А вы… ну ты понял? — Линг Тянет вверх бровь. Рыжий не понял. — Что мы? — спрашивает он, как тупица, и смотрит ровно так же. Краем мозга он понимает, к чему она клонит, но программное обеспечение распознает эту мысль как самый страшный вирус. — Вместе? Ну, пара? Рыжий думает: п и з д е ц. У него в голове на секунду складывается эта картина: они с Ли идут за ручку по городу, кушают мороженое и гуляют с собакой. А потом возвращаются в свою квартиру — и Ли прикладывает его башкой о стену из-за немытой посуды. — Что? — выпаливает Рыжий, и у него краснеет буквально все. — Нет, бля, нет, конечно. Линг вскидывает брови и слегка оттопыривает нижнюю губу, как бы говоря: да неужели? — Эх, — говорит, — так много одиноких людей вокруг. Да? — И что с того? У Рыжего горит морда. Уши, щеки и, кажется, даже шея. Просто пиздец. — Ну вот я одинока, ты одинок. Разве это не трагедия? Рыжий хмурится, потому что совсем не понимает намеков — никогда не понимал. Или это не намек — даже этого он не понимает. Она несет какие-то странные вещи, к чему-то, очевидно, клонит, но Рыжий до сих пор отходит от этого тупого вопроса по его и Ли. Наитупейшего. И он даже не задается вопросом, с чего вдруг она решила, что он одинок. Наверное, по морде видно. — Мне показалось, — молчи молчи молчи молчи, — что ты с Тянем того. Того-этого. Он готов дать себе в морду, удариться башкой о барабанную бочку, просто размозжиться о стену. Не научиться молчать в двадцать один год — провал. Линг сначала смотрит на него три секунды, а потом смеется. — Нет, нет, — тянет она, — ничего такого. Это… ну, ты его узнаешь еще. — Что? Она смотрит на него каким-то тоскливым взглядом, как будто у нее коротит внутри или затягивает струной. — Это все не о Тяне, — качает головой Линг. — Он чудесный, но… одинокий. Но это неважно. Как Линг и Рыжий. Все такие чертовски одинокие, и почему-то до этого момента Рыжего это никогда в жизни не ебало. — У меня сегодня вечером будет небольшая, так сказать, вечеринка, — она подается вперед, и Рыжий машинально откидывается назад. — Придешь? — Не думаю. Он отвечает ровно тогда, когда в комнату входит какой-то из музыкантов — по-моему, один из тромбонов, которые сегодня простаивают и пылятся. Линг тут же отдаляется, отводит взгляд на секунду в сторону, и что-то в ее лице меняется. — А я, — говорит она, вставая со стула, — настаиваю. Линг уходит, а Рыжий просто смотрит ей в спину — тонкую, обтянутую черной тканью кофты. Выдыхает. И чувствует, что совершенно не готов сейчас браться за долбаные ноты.

*

— Как тебе певичка? Рыжий отрывается от нотной тетради и смотрит на Ли: тот занимается какой-то херней за своим столом, сидит к нему спиной и спрашивает серовато-вечерним голосом. В комнате тусклый свет, но даже так Рыжий видит его напряженные мышцы. — Никак, — опускает глаза обратно в ноты. — Нравится? Рыжий вздергивает взгляд, и его практически бесит, что Ли не поворачивает голову, когда разговаривает с ним, все так же сидит спиной. А еще его бесит, что он реально не понимает, как ему Линг. Она… странная. Как их родной Ханчжоу. Пусть он до конца и не понимает, что она имела в виду. Он даже в какой-то момент серьезно задумывается пойти на эту ее вечеринку. Через секунду уже передумывает, но ведь сам факт. — Че ты хочешь? — устало спрашивает Рыжий. — Нет, реально? Ты меня заебал. У него даже нет сил на него повышать голос, потому что реально доебало: непонятность, биполярка, идиотизм, это волчье-собачье поведение. Придурочный Шэ Ли. Тот слегка поворачивает голову, подносит к лицу какую-то бумажку, проводит по ней языком, и Рыжий видит это все при таком же тусклом свете. — Ну нравится же? — Отъебись, — рычит и утыкается мордой в нотную тетрадь. Ему нужно получше изучить песни, чтобы больше не играть остолбеневшими пальцами. — Нихрена. — Ты же ей нравишься. — Че? — все же поднимает голову. Как долбаный машинный болванчик. — Че ты несешь? — А ты не заметил? Как она на тебя смотрела весь день. Ли встает со стула, откидывая тяжелую тень сквозь всю их комнату. Тень проходит через стол Рыжего и на секунду перекрывает ему свет на нотах, пока Ли подходит к нему. Держит в руках что-то. Рыжий сначала не понимает что. Не хочет понимать. Потому что там косяки. — Нет, бля, — он качает головой и опускает голову. — Не хочу. — Хочешь, — Ли тянет ему один, и Рыжий отталкивает его ладонь. Он не любит курить. Знает, что многим трава помогает творить, писать музыку, книги, картины, придумывать какие-то изобретения, но не ему: он от травы просто хочет жрать, как бешеный, и совершенно выпадает из собственной головы. Не чувствует Рыжего в голове у Рыжего. И это полное сраное говно. — Нет, — отрезает он, игнорируя руку Ли рядом со своей головой. Но потом стол перед его лицом отодвигается в сторону, как будто уплывает, и в следующий момент Ли толкает его на спинку дивана, становясь впереди. Рыжий падает, упираясь руками в подушки. Чувствует черную энергию нависающего над ним Ли. Леденеет. Коченеет. Сдыхает. — А ради меня? — клонит голову вбок Ли. — Ну давай же, Рыжий, мы так давно не расслаблялись. — Нам вставать завтра, — выдавливает Рыжий, самого же себя вдавливая в спинку дивана. Пусть она его поглотит — пожалуйста, пусть она его сожрет, пусть он исчезнет, пусть испарится. С другой стороны: это даже не такая плохая идея, сейчас накуриться. Да, это не поможет, да, это превратит его в говно, но… …но хуже не будет. И, может, может быть, он расслабится. Испарится. Перестанет воспринимать Ли рядом с собой, хоть на секунду его забудет, когда выпадет из своего сознания. Может быть. — Ты же хочешь, я же вижу. Может быть, Ли действительно видит больше, чем Рыжий. Знает его больше, чем он сам. И лучше понимает, что ему нужно. А может, Рыжий просто больше не чувствует сердцебиения за всем этим холодом. Или ему реально хочется накуриться. — Ну? — тянет Ли, упирая колени по обе стороны от ног Рыжего в край диванного сиденья. Почти садится ему на колени. Достает из кармана зажигалку. Закуривает один из косяков, и Рыжий только сейчас замечает второй за его ухом. Холодно. Ему стоит накуриться — он просто вылетит из своей головы, забудет и эту стремную партию, и Ли, и непонятные ему слова Линг, и расслабленные кисти Цзяня, и… И глаза. Чьи-то там. Чьи-то темные глаза. Ли тянет к его губам тлеющий косяк, и Рыжий знает: спустя минут десять после затяжки его начнет крыть. Сначала онемеет во всем теле, станет ватным, бескостным, а потом ударит и в голову. И он будет видеть себя сбоку, сверху, пропадая в цикле одного и того же действия. Будет два — по ощущениям — часа мыть руки. Или три часа есть яблоко. Или ровно бесконечность смотреть в нотную тетрадь с песнями Линг, думая, что наконец написал что-то свое. Рыжий смотрит в глаза Ли: темно-светлые, золото-грязные, мерзко-магнитные. Хватает его за запястье, подается вперед и затягивается с рук. Закашливается — трава чистая, не химка и не намешанная. У Ли всегда самое лучшее. Может быть. Может, ему это надо, может, ему так станет легче. А может, это все не к добру. Ой как не к добру.