Сердце, кости и скорпионы

Рыжий просыпается из-за того, что Люцифер ползает по его лицу. Обнюхивает и даже, кажется, пытается лизнуть губы, и этой несчастной крысе везет, что Рыжий успевает проснуться раньше, чем сработают рефлексы. В противном случае он бы вполне швырнул его в стену. Рыжий открывает глаза и сразу вдалбливается ими в белобрысую морду крысы и ее красные — как крашеная люминесцентная лампа — глаза. А потом, чуть выше поднимая взгляд, сталкивается с блевотным мусорным золотом, смотрящим на него с прищуром и гадкой ухмылкой. — Годный будильник, правда? — тянет Ли и клонит голову вбок. Рыжий к таким сальто привык. Привык к этим ебучим мини-инфарктам по утрам раз в неделю, когда, открыв глаза, видишь не солнце, а грязь чужих глаз, помойку этой ухмылки, эту вечно склоненную голову. Ли всегда так, всегда башку свою клонит, как будто разговаривает со слабоумным и пытается показать дружелюбие самыми простыми способами. Рыжий сглатывает, когда до головы доходят, как отсоединенные провода, вчерашние события. И под грудью скручивает быстро-быстро, хоть блюй прямо здесь, в кровати. Он уводит взгляд от глаз Ли. — Эй, — хмыкает тот. — Чего разнылся? Рыжий молчит. Смотрит на Люцифера и коротко гладит его тупую крысиную башку пальцем. Пытается игнорировать тот факт, что Ли сидит перед его кроватью, подогнув под себя одну ногу. Что он так уже сидит, возможно, хрен знает сколько. Симулировать дыхание — его фишка, он в этом мастер, он может, твою мать, написать по этой теме диплом и защитить его на все баллы мира. — Не игнорируй меня, — говорит Ли. Подносит палец и так же гладит Люцифера по голове, за ухом, практически соприкасается с пальцем Рыжего. Тот моментально убирает руку и просто надеется, что долбежку его сердца не слышно на всю вселенную. А ее слышно, Рыжий уверен. — Чего ты хочешь? — спрашивает Ли и заглядывает ему в лицо. — Чтобы ты оставил меня в покое, — холодно выжимает Рыжий и пытается незаметно сглотнуть. Бесполезное нахуй действие. Ли все всегда замечает, потому что это Ли. Замечает запах мужских духов и водки, замечает эмоциональную тряску его настроения, замечает его взгляды-перегляды-мимику касательно этого агентишки, замечает то, чего Рыжий вовсе не делает. Думает наперед, знает наизусть. — Я перегнул палку, — тихо произносит Ли, и Рыжий поднимает на него глаза. И ни одному долбаному слову не верит. Перегнул не перегнул, был прав или нет, врет прямо сейчас или говорит честно — не имеет ни малейшего значения. Ли не может просто перегнуть палку, потому что она у него в руках изначально сломана на несколько частей, очищена от коры, вся в занозах и шипах. Он этой палкой его, Рыжего, пиздит. И этот якобы извиняющийся и якобы мягкий взгляд золотых глаз — просто якобы, не более. Они оба это знают, и Ли уж точно не думает, что Рыжий дурак и поверит. Именно это заставляет его еще больше ненавидеть. — Отвали от меня, — бурчит Рыжий и, поднимая корпус, садится на кровати. Твою мать, лучше бы он этого не делал. Движение встречает треском в голове, лопнувшими альвеолами, скрученным желудком. То ли тошнит, то ли разрывает. И холодно, как же ему невообразимо холодно. Изнутри, снаружи, на коже, под кожей, он замерзает, у него отмирает тело. Вчера он растаял. А потом его опять заморозили. — Я просто хочу, — скалится Ли, — тебя защитить. Ты иногда совсем плохо разбираешься в людях. Рыжему хочется ответить, что Ли в них вообще не разбирается, но он сам в себе не уверен. Не уверен в том, что правильно разобрался в этом агентике с дебильными глазами, в его намерениях, в его правилах. Он вообще ни в чем не уверен. Но каждый раз в момент моргания, когда глаза на полсекунды закрываются, в голове всплывает все: смех, рваный поцелуй, как его прижимают к стене. Как ему хочется снести себе и ему башку еще больше, как у него почти получается, как у Тяня долбит сердце. Как это пугает. — Защити меня от себя, пожалуйста, — шипит Рыжий и дергается, чтобы встать с кровати, но Ли припечатывает его ногу обратно. — Не глупи. Сколько мы с тобой знакомы? — Не ебу я. — Отвечай, Рыжий. Хочется усмехнуться или вовсе засмеяться. В этом весь Ли — в невозможности продержаться нормальным человеком даже пять вшивых минут. Как бы сильно он ни притворялся, что все хорошо, что он заботится и что ему не насрать, нутро все равно вылезет наружу. Через кожу и мясо. Через небо и ветер. Спорить к чертям бесполезно. Но Рыжий и вправду ответа точного не знает, хотя прекрасно помнит их первую встречу. Иногда кажется, что они знали друг друга всегда, что и не знакомились вовсе, просто всю жизнь вместе существовали. Как однояйцевые близнецы или две страницы одного листа. Разве что, возможно, Ли напечатали немного заранее — он всегда все знает наперед, как будто читал его, Рыжего, раньше, а сейчас просто вспоминает по зрительной памяти. Он знает Ли полжизни точно, с тех самых пор, как перевелся в их общую школу. Тогда тот просто был местным хулиганом, бандитом, злющим на весь мир мальчишкой. Потом, в тринадцать лет, он спас его от бродяги. Потом, в четырнадцать, проколол уши ржавой иглой. Вчера, когда Рыжему было двадцать один, он заново его заморозил. Сейчас, когда Рыжему все еще двадцать один, он сидит перед его кроватью, смотрит прямо в глаза и врет, что просто хочет его защитить. Возможно, «сломать» на языке Ли и будет «защитить». Но Рыжий не нуждается в такой защите. — Восемь лет назад, — отвечает Рыжий и не двигается. — Восемь лет, — кивает Ли. — Верно. Я всегда тебя спасал. Всегда защищал. Или ты забыл день нашей первой встречи? — Не забыл. — Молодец, — кивает, кивает. — Ты не ценишь помощи, Рыжий. Плохой-плохой мальчик. Рыжий коротко прикрывает глаза, хотя хочется изо всех сил зажать ладонями уши. Не смотреть, не слушать, не говорить. Он так устал, что практически тошнит. Он так его ненавидит, что практически терпеть больше не может. И иногда, в самые холодные бури разума, начинает казаться, что так и должно быть. Что Ли рядом — это нормально, правильно, так верно и так нужно, так будет лучше им обоим. Ему-то уж точно. Иногда, когда изнутри больше ничего не греет, ему кажется, что они и должны быть рядом друг с другом. Что больше в мире ни для кого из них места нет. Что они — двое лишних. — Слышишь? — деланно мягким тоном тянет Ли и кладет ладонь ему на бедро. — Не трогай. — Я защищаю тебя. И всегда буду, потому что у нас что? Ли заглядывает ему в глаза, и Рыжему хочется ответить: потому что у нас дата смерти в один гребаный день, кусок ты говна. Но говорить это нет смысла, поэтому он отвечает ровно то, что Ли хочет от него услышать: — Договор. — Правильно, — кивает. — Не ешь руку, которая от тебя отгоняет волков, не будь дураком. Если бы Рыжий мог, он бы эту руку по живому отрубил. Протез или культя — не так уж и важно, не так уж и громко. Потому что сейчас, даже когда Ли убирает свои пальцы с его бедра, его просто оглушает. Он предупреждающе смотрит на Ли, и тот, хмыкая, встает на ноги и, забирая Люцифера, идет в сторону своей кровати. — Нам скоро на репетицию, — говорит. — Соскучился по своему любовничку небось. Да ебаный в рот, думает Рыжий, когда встает с кровати и идет в ванную. Ночью он все-таки стянул с себя шмотки, но кожу не стянешь, а та, кажется, действительно пахнет водкой и чужими — тяневскими — дорогущими духами. Он весь, кажется, так пахнет. И запах этот водой и гелем сраным для душа с ароматом хвои не смоешь. В рот он ебал эту хвою, этот запах, эту воду и все остальное. Он трет себе спину мочалкой и в миллионный раз за всю жизнь понимает, что от башки своей убежать не получится. Наверное, от Ли убежать и то легче, чем отключить поток говна в своем же сознании. Чем не думать о Тяне, о его руках, глазах, губах и… и… Рыжий роняет мыло. Ахуительно иронично, просто спасибо, блять, господи. Думает: ладно, ладно, все, велика трагедия. Просто скажу ему, что набухался, словил белочку, вот и пососались, все нормально. Он поймет, если не даун. Я даун. Повторяет себе: я не пидор, я не пидор, я не пидор. Да, ну поцеловал он Тяня первым, но он не пидор. Тянь — пидор, да, пидрила ебаная, таких еще поискать надо. Может, это вовсе пранк был, или просто лизня по дружбе, или реально белочка, а этот ублюдок его к стенке прижал и… И… Рыжий жалобно стонет, и звук этот тает в максимально выкрученном потоке воды. Ну какого ж хуя с ним вообще это происходит. Какого ж хуя его жизнь с ним происходит вообще: от отца до Ли, от Ли до этого агентишки. От глазами его облизывающей Линг до придурков Цзянь-Чжань. Если ситуация в настоящем зависит от грехов в прошлой жизни, то он явно трахал детей, жрал их живьем и отстреливал уличных собачек. Другого объяснения у него нет. Голова шампунем не отмывается, отмываются только отросшие рыжие волосы. А вот там внутри, вот этот вот чан с говном, все еще кипит. И наружу, как в хоррор-фильмах про ебнутых кулинаров, всплывают глаза. Конкретные. Черные, как смоль, уголь, бездна, черная дыра. Как мрак или зло. И брови эти сломанные. И губы с привкусом виски и — боже — «белого русского». Когда Рыжий чувствует первую волну тепла по телу, он резко выкручивает холодную воду на максимум. Его такому учил в школе Лысый, говорил: ты если это, со стояком справиться не можешь, просто залезь под холодный душ, отвечаю, яйца сразу в мешочек свернутся. Рыжий не думал, что ему это пригодится. Рыжий не думал, что ему это пригодится для того, чтобы предотвращать стояк на… бля-я-ть. Он смотрит в кафель душевой минуты три пустым взглядом, не веря, что эта херня с ним происходит. Ну да, у него только что практически — благо он успел выкрутить воду — встал на его музыкального агента. Ну да, он вчера его поцеловал. Ну да, его пиздец от этого торкнуло. Ну да. Да. Пизда. Осознание приходит резко, с заморозкой в конечностях от ледяной воды. С ним такое не может происходить. С ним такого априори быть нахрен не может, такого не бывает, это аномально, ненормально, это какая-то дикая болезнь. Он втирает себе в башку шампунь-мысль: это просто утренний стояк, че я, не пацан, что ли? Только вот проснулся он без него. Только вот всему пиздец. От любования глазками до дрочки на фантазии, как говорится. В какой-то момент он нервно усмехается от мыслей в собственной голове, вот настолько они наглухо отбитые, ненормальные и конченые, вот настолько они не про него. Возможно, он просто до сих пор не протрезвел, или просто сошел с ума, или его сломали и внедрили какой-то яд под кожу вместе с водкой этой несчастной — похер. Выход один: послать Тяня нахуй. От греха подальше. От этого темноглазого маниакального греха. Он выходит из душа, вытирается и еще пару минут стоит и пялится на свою рожу — опухшую — в зеркало. Мама бы сказала, что он выпил слишком много воды на ночь. Круто торкает вода, что сказать. И духи, видимо, стойкие, качественные, он, ей-богу, до сих пор чувствует их вонь где-то у себя в до белизны вымытых волосах. Выдыхает. В конце концов, тело живет отдельно от разума, да, абсолютно. Встать может на что угодно, тем более на пьяные поцелуйчики. На пьяную голову вообще все бывает, ему ли не знать. Только вот ему и вправду не знать. Он бухой ни с кем никогда не целовался. Он вообще по-нормальному ни с кем… — Долго ты еще? — доносится из-за двери голос Ли и три настойчивых стука. — Да скоро, блять. Он нервно размазывает свое отражение разводами по зеркалу, наскоро чистит зубы, льет в морду ледяной водой просто чтоб догнаться. Отряхивает голову. Застывает и пытается не думать, несмотря на то, что это физически невозможно. Там, за дверью, Ли. Там, за дверью этой сраной ванной в снятой им квартире, его привычная жизнь. А там, через полчаса, в студии, будет Тянь. Будет смотреть на него своими бесстыжими глазами, рассказывать истории про блевотню в лифте, травить его своим существованием. Будет смотреть на него, смотреть, смотреть, как будто приклеенный. Там, в студии, с гитарой в руке и песенками Линг про мир идиотов, не его жизнь. Его жизнь — пиздец, но это — пиздец, сука, ебаный. Рыжий выдыхает и выходит из ванной, кидая один короткий взгляд на голый торс Ли и его блевотную ухмылочку. На Люцифера, дебильно смотрящего из клетки. На гитару свою цвета воронова крыла. Вроде все нормально, вроде все обычно. Только вот запах этот ядовитый в волосах никуда не девается. Оружие массового поражения. Хуета полная. Он сматывается в студию заранее, пока Ли торчит в ванной, и находит ее абсолютно пустой. Свет горит, инструменты и — черт — новые стулья с пюпитрами стоят, сладковатый запах дерева. Рыжего вдруг пробирает мелкой дрожью от осознания того, что это все может оказаться ошибкой. Вот это вот место, где творится и создается музыка. Что он все похерит, разрушит, разломает, как ломают придурки-гитаристы свои гитары ради секундной зрелищности. Что по итогу всей этой карусели опять вернется глотать пыль на мусорные улицы пыльного Гуанчжоу. Выход один: держать Тяня подальше от себя. Максимально. Сзади доносится звук, и Рыжий оборачивается. Твою мать. Ну твою мать нахрен. Вспомнишь говно — вот и оно, блестящее и прекрасное, как будто и не бухало всю ночь. Свежее лицо, горящие глаза и… и не улыбается. — Э, — бестолково выталкивает Рыжий и тупо смотрит на Тяня. — Доброе утро, — кивает тот и подходит ближе. — Как себя чувствуешь? Рыжий вскидывает брови и тупейшим взглядом на него смотрит. Думает: вот как все у вас в музыкальных агентствах работает? Вчера вы полизались, а сегодня — «как себя чувствуешь»? Думает: пиздец, пиздец. Тянь подходит близко, и только с такого расстояния Рыжий замечает, что что-то в нем изменилось. В глазах его ублюдских. Что-то в них осталось после вчерашней ночи треснутое и заволоченное. — Норм, — коротко отвечает Рыжий и почему-то не может оторвать взгляд. — Надо же, — фыркает. — А у меня голова раскалывается. Вот оно что. Да, вот откуда этот взгляд поломанный — простой результат похмелья. Рыжий только приходы травы с головной болью и тошнотой переносит, сейчас, после пятнадцати минут в холодном душе, чувствует себя нормально. Приемлемо. Или мысли в его голове просто вытесняют собой всю боль. — Ага, — кивает Рыжий. Тянь зачем-то кивает. Косо усмехается. — Ты… — Слушай, — режет Рыжий. — Я это… короче… Мама говорила: сначала всегда подумай и только потом говори. С мамой он не общается и правилу этому не следует. Просто не хочется, чтобы Тянь вообще голос свой подавал, что-нибудь говорил, был рядом с ним. Потому что с ним, даже на расстоянии метра, тепло, как в аду. Невыносимо жарко. — Что? — серьезно спрашивает тот и даже не клонит головы своей, как делает это всегда. — Напился просто, — выжимает. — Вчера. Просто… забей на это. Я в говно был. Он тупит глаза в пол, как ребенок, который нещадно и тупоголово врет, что не ел эти вафли с верхней полки. Все же поднимает глаза на Тяня — и, блять, лучше бы этого не делал. Потому что там все: раскол, скол, сечка крови и, кажется, даже грусть. Печаль или тоска. По крайней мере, именно так эти эмоции выглядят в глазах нормальных людей. Рыжий сам себе в мозг цедит: он просто с похмелья, конечно же, с похмелья никакой радости в глазах и быть не может. — Хорошо, — на выдохе кивает Тянь. — Я понял. — Я… — Все нормально, — тянет губы в стороны, улыбается. Настолько фальшивых и ебнутых улыбок Рыжий в жизни не видел. Все улыбки Ли — всегда фальшивые — выглядят просто как волчий оскал. Здесь же, прямо напротив, Тянь улыбается ему каким-то вселенским разочарованием. — Ок, — коротко бросает Рыжий в ответ и не знает, что делать дальше. Дико хочется, чтобы именно сейчас этот агентишко подрубил свой неумолкаемый режим и начал говорить: про лифты, гитары, Боуи, высшую математику, теорию большого взрыва, философию Ницше, да про что угодно. Просто не молчать, потому что Рыжему капец как неловко. Тянь пару раз быстро-быстро моргает и тут же меняется в лице, снова становится прежним ебучим агентишком с лицом с обложки плейбоя: — Надеюсь, — хмыкает, — ты сегодня готов репетировать больше, чем я вести репетицию. Рыжий столбенеет. Наверное, сейчас, буквально несколько секунд назад, ему удалось увидеть этого мудака без маски. И вот эта вот метаморфоза — за секунду от тоски в глазах до фальшиво растянутых губ — просто выбивает из-под ног долбаную землю. Твою мать, как же это хреново. Хреновее только факт того, что Рыжему от этого хреново. — Да, — выдавливает Рыжий. — Отлично, — Тянь ему подмигивает и оглядывает студию. — Пойду проверю, как там остальные. Нихрена ему проверять не надо. Ребята приходят в восемь, сейчас — семь сорок. Никогда этот долбаный мудак никого не проверял, просто дожидался, когда все музыканты припрутся, и начинал вести шоу. Долбаная липа. Ебучий случай. Рыжий зачем-то кивает, хотя хочется отрубить себе голову или перерезать шею. И Тянь уходит. Какой-то дикий долбаный ад. Лучше уже, думает Рыжий всего на секунду, глотать пыль тоннами, чем ввязываться в эту чушь. Поздно, правда, пытаться барахтаться, когда сидишь по уши в трясине. Когда тонешь в этом болоте — когда, в конце концов, у тебя почти встает на дурацкие мысли. Ли прав. Его, Рыжего, от внешнего мира нужно защищать и держать в башне, как Рапунцель. Внешний мир его сожжет, он его растопит, как глыбу льда. Вот что получается, когда полностью замерзшие изнутри хотят снова прикоснуться к теплу — нихрена хорошего не получается. Лучший способ отвлечься — играть. Он берет в руки гитару и сбивается на первой же гамме.

*

— Че вы, блин, такие унылые? — тянет Цзянь и тыкает Рыжего в плечо пальцем. — Отъебись, — шипит тот. — Да блин, ну. Нельзя так. Что у тебя случилось, принцесса моя ненаглядная рыжеволосая умопомрачительная невероятная? Рыжий закатывает глаза. Если бы бог существовал или, как минимум, любил его хоть на три процента из ста, он бы прямо сейчас долбанул в этого идиота молнией. Сквозь стены, стекла и все инструменты. Лучше бы они уже играли без перерывов, потому что именно сейчас Рыжий чувствует себя окруженным. Сзади — Ли, сбоку слева — Цзянь, сбоку справа — Чжань, прямо напротив — Линг и ее красно-белое месиво лица. — Ты случился, — отвечает он и откидывается на спинку стула. — И вправду, — хмыкает Линг, — что случилось? Рыжий собирается открыть рот и огрызнуться своим «да ничего», но Ли его перебивает: — Встал не с той ноги, не трогайте его. У Рыжего мерзнет под сердцем от этого тона, потому что он даже не совсем в шутку, не совсем ленивый. Он несколько истеричный — настолько, насколько может это быть с Ли. Диковатый, жутковатый. Предупреждающий. Вот только этого никто, кроме Рыжего, не замечает, и Линг в ответ просто хмыкает. — Нельзя так, — тянет она. — У нас завтра важная генеральная репетиция. Так что выше нос. — Че за репетиция? — хмурится Рыжий. — Важная, — скалится Цзянь. — Генеральная. — Я тебе щас… — Репетиция перед выступлением, — Линг кладет ладонь Цзяню на плечо. — Оно через неделю, но у меня будут дела, так что вычищаем все завтра. Рыжий хочет ответить: ну ахуенно, блять. Или: предупредить заранее, конечно же, не могли, да? И: в пизду вас всех. Интуитивно — на уровне первобытных инстинктов и отравленного сознания — ищет глазами в толпе музыкантов Тяня. Просто иногда, раз в сорок пять секунд, вскидывает глаза и что-то там выискивает. Уголь, наверное. Может, скулы эти его или морду мажористую. Что-то, в общем, ищет. И не находит. — Окей, — кивает он Линг, и та улыбается. Выступление так выступление. Несмотря на то, что почти все партии в песнях Линг говно, он справится. Так даже легче: с бесполезными партиями справляться легче, чем с теми, по которым горишь, как в костре. Сейчас хочется просто закрыться в квартире и нихрена не делать, даже не репетировать. Сесть и смотреть тупой фильм. Тупой своей головой. Он так и делает через два часа, когда заканчивается репетиция. Когда он вплоть до конца репетиции не находит глазами Тяня. Линг бросает, что у того важные дела. Рыжий бросает, что ему на это все равно, и, наверное, выдает себя с потрохами. Он приходит в квартиру и почему-то не находит там Ли, только Люцифера, стоящего на двух задних лапах и смотрящего на него из клетки. Рыжий берет его к себе на кровать, включает фильм и вообще не выкупает, что там, на экране, происходит, потому что занят блокировкой мыслей в своей голове. Хорошая новость: удалось избавиться от воспоминаний о поцелуе этом несчастном. Плохая: эти воспоминания сменились расколом в глазах Тяня. Улыбкой его фальшивой. Маской этой, сросшейся с кожей. Боже, твою гребаную мать, думает он и все же концентрируется на фильме. И потом еще на одном. И еще, и еще, и еще, а ведь мог начать смотреть сериал. Вечером, спустя часов девять после окончания репетиции, приходит Ли, и Рыжий косо на него смотрит, подхватывая на руки Люцифера, который бежит к тому по его кровати. Ли выглядит как обычно, пустым взглядом на него смотрит. И молчит, как партизан. — Че с тобой? — выдыхает Рыжий и хмурится. — Ого, — саркастически дергает бровью Ли. — Тебе не насрать? — Насрать. — Тогда заткнись. Рыжий садится на кровати, как заведенный, едва случайно не скидывая Люцифера. Ли, который до него не доебывается с полушага, равно проблемы. Тем более вот такой вот Ли — молчит, велит ему заткнуться, шипит, как собака. Заебанный и уставший. Очередной приход в его тупой башке, долбаный ходячий зомбак. — Что ты натворил? — спрашивает Рыжий. — Ничего, — безвкусно бросает Ли. — Что ты, блять, сделал? Ли смотрит на него вполоборота, уставшими глазами, из-под полуприкрытых век. И лицо у него серое, как асфальт. Затоптанный и пыльный, максимально хуевая работа дворников. — Репетировал. — Че? — фыркает Рыжий и инстинктивно сжимает кулаки. — Репетировал, Рыжий, — давит. — Завтра генералка. Ты же хотел, чтобы я больше играл. Рыжий чувствует себя так, будто его жизнь со вчерашнего дня раскололась на до и после. До был просто пиздец, после — непонятная жирнющая ебанина. Тянь с его тоскливой тварью в глазах, Ли с его вот этим вот — господи, да он даже не знает, что это, он не знает, чего от этого ожидать и к чему это приведет. — Что, — давит Рыжий, — с тобой такое? Ли усмехается: — Когда я не делаю то, что ты хочешь, тебе не нравится. Когда я делаю, все равно не нравится. Что ты от меня хочешь? В голове моментально банальное: чтобы ты оставил меня в покое. Рыжему до боли, до сухости во рту хочется именно это сейчас сказать, но Ли это и так знает. И ему на это абсолютно посрать. — Ничего я от тебя не хочу, — рыкает Рыжий и снова ложится на кровать, тупя глаза в экран и не видя, что происходит. Ли вдруг начинает идти к нему, и Рыжий дергается, автоматически вжимается в стену и сжимает зубы. Готовится: к удару, к пальцам на шее, к угрозам или, лучше всего, к убийству. Но Ли просто забирает себе на руки Люцифера и косо на него смотрит. Убитый, как мразь. Не такой, как надо. Говорит: — Ты обожжешься, если будешь играть с огнем. Или уже обжегся. Рыжий уже вообще ничего не понимает. Ни метафор этих, ни что вообще происходит. Вообще ничего в своей жизни тупой не понимает. Он досматривает этот очередной злоебучий фильм до конца, до титров, просматривает еще пару бесполезных видео и отрубается. Почему-то кажется, будто Ли ночью проткнет его шею ножом-бабочкой, а потом даст Люциферу доесть остатки. Рыжий бы советовал ему не впутывать крысу, потому что та именно от него чумой и заразится.

*

Из-за того, что генеральную репетицию ставят на поздний вечер, создается ощущение, будто они уже собираются на концерт, и Рыжего почему-то коротко потряхивает. Их с Ли генеральные репетиции перед выступлениями в барах… не существовали. Они просто как-то что-то делали. Сейчас же, когда все музыканты приходят в репетиционную за пару часов и начинают разыгрываться, его реально начинает колотить. Линг бросает, что будут присутствовать какие-то спонсоры или вроде того. Рыжий был бы не против там сам не присутствовать. А еще он, кажется, заболел. Проснулся с утра с заложенным носом, выпил кофе и не почувствовал его вкус, ровно как и запах. И сигаретная вонь — тоже не ощущается. С одной стороны, полное блядство, потому что слечь перед концертом — дерьмо. С другой, блядство еще большее, потому что запах духов Тяня, кажется, остался не на его волосах или одежде, а просто где-то в мозгу. Он чувствует его даже без обоняния. Рыжий просит у Цзяня градусник, который выдает ему приятное тридцать шесть и шесть, и немного успокаивается. Вкус вернется, запах тоже. Температура — пиздец, ну ее к черту. Нужно активно пользоваться моментом и курить, пока не чувствуется эта табачная гниль. Он весь день проводит в репетиционной, наигрывает песни Линг, а в перерывах пытается снова в when the smoke is going down. В какой-то момент практически на автомате начинает играть что-то из Элтона Джона и едва ли не рвет струны, когда замечает. Думает: твою мать, соберись. И почему-то все никак не соберется. За десять минут до начала в репетиционной есть уже все музыканты, Цзянь усиленно спрашивает его про температуру, а Линг маячит где-то на фоне. Тяня нет, и Рыжий всеми силами тупит глаза в ноты, лишь бы не пытаться его взглядом найти. Вдруг чувствует чужую ладонь на своем плече и голос Ли прямо в ухо: — Пошли покурим. Рыжий инстинктивно оборачивается на него. Унылое лицо, пустой золотой взгляд, сигарета за ухом. Похер. Он встает сразу же и даже плюет на то, что это предложение поступило от Ли. Выжирать двадцатую сигарету за день в соло как-то даже неудобно, а в компании — пусть и в такой стремной — не так ужасно. Они выходят с Ли в курилку на балконе, и тот протягивает ему пачку каких-то сигарет, которые он впервые видит. В черной пачке с теснением под золото. — Не пробовал? — лениво тянет тот и зажимает зубами черный фильтр. — Нет, — качает головой Рыжий и берет сигарету. Ли, покупающий какое-то элитное — судя по плотности фильтра — курево, выглядит странно, но ему все равно. Его колотит от всего и сразу: от нервов, от запаха в голове, от того, что невозможно адекватно дышать носом, не вливая тонны каких-то каплей, которые ему подсовывает Цзянь. Сигарета дает в горло, но запаха не чувствуется, только скрежет где-то в деснах. — Нервничаешь? — спрашивает Ли и щурит глаза от дыма. — Тип того. — Не надо, — хмыкает. — Ты весь день репетировал. Рыжего не покидает ощущение, что что-то клинически, ебанистически не так, но сейчас ему все равно. Ему бы хотя бы не сдохнуть от простуды и нервишек, которые хрен знает почему сдают именно сейчас. Он косится на Ли. Тот смотрит в темнеющее закатное небо и прикрывает глаза. Выглядит спокойным. Выглядит почти что нормальным. — Что с тобой, — без интонации спрашивает Рыжий и смотрит на плывущую гладь неба. — Все со мной так, как надо, — отвечает Ли. — И с тобой тоже скоро будет. В пизду его метафоры. Нахрен их. Рыжий бросает: — Хер с тобой. Сигарета уходит почему-то дико медленно, но он докуривает до основания, чтобы оттянуть момент возвращения в репетиционную. Спонсоры эти вообще не к месту. Особенно сейчас. И… и то, что Тяня не видно, тоже не к месту. Это странно и дерьмово — то, что его глаза вызывают спокойствие. Внушают уверенность. Рыжий тушит окурок о пепельницу вместе с этими дурацкими мыслями и на развороте шикает Ли короткое: — Погнали. Нос снова не дышит, и он заливает капли, чувствуя, как почему-то становится жарко. Блять, то ли градусник Цзяня соврал и у него все-таки температура, то ли это уже от нервов. Ли всегда говорил, что он блюет от нервов и стресса, как девчонка, и ведь даже не поспоришь. Когда они входят в репетиционную, Рыжий практически сталкивается с Тянем. Стопорится перед ним и вздергивает подбородок, чтобы тупо уставиться на его лицо, потому что этот черт выше. Тянь выгибает бровь и смотрит в ответ. Своими глазами этими, чтоб их. Рыжий думает: черт, черт, черт. Тянь хмурится и спрашивает: — Ты в порядке? Хреново выглядишь. — Ага, — Рыжий толкает его плечом и проходит мимо. — Приболел. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. Ему к простуде, постепенно начинающей жужжать голове и нервам только этих глаз не хватало. Сейчас они не приносят никакого спокойствия, только ломают систему. Рыжий выхватывает краем зрения каких-то мужиков в костюмах, с которыми говорит Линг, и лучше от этого не становится. Садится за стул, берет в руки гитару, проверяет строй. Слышит, как сзади садится Ли и крутит в руках палочки. Чувствует, как от него веет какой-то дикой и ненормальной энергетикой. Как от этой энергетики становится хреново. Или ему просто становится хреново. Голова жужжит, как будто там шмели друг другу крылья перегрызают. — Дорогие мои дети! — начинает Тянь, и Рыжий поднимает на него взгляд. — Сегодня с нами, на последней репетиции перед предстоящим концертом, присутствуют наши друзья, которые помогают нам творить всем вместе. Все улыбаются и смотрят на него, и мужики эти в костюмах — тоже. Они ужасно похожи, и Рыжий сходу думает: братья. И чувствует, как почему-то мылится взгляд. — В отличие от других студий, мы своих друзей не считаем просто кошельками с деньгами, — говорит Тянь, и что люди, что мужики эти смеются. — Потому что наши дорогие братья Ян действительно хотят создавать музыку. Давайте похлопаем! Все хлопают. И Линг, и, кажется, даже Ли сзади него стучит палочкой по палочке. Он тоже хлопает, и это почему-то становится дико сложно — кости как будто ватные, как будто отделены от мяса, совсем двигаться не хотят. Рыжий коротко проводит рукой по лбу, и… и тот почему-то не горячий. — Итак, — Линг выходит в середину комнаты и берет в руки микрофон. — Первая песня у нас будет paradise. Все готовы? Все готовы — все салютуют. А Рыжему теперь не жарко, Рыжему теперь холодно и мутно. Он дует сам себе на шею, дышит через рот и не понимает, какого хрена происходит. Ищет в нотной тетради нужную песню, которую играл сегодня уже пять раз минимум, чуть ли не наизусть выучил. — Тогда начнем, — кивает Линг и бросает на него взгляд. — Ли, бой, пожалуйста. За спиной раздается стук палочек: раз, два, раз-два-три-четыре. Рыжий вступает сразу же, часто моргает, всматривается в ноты — а те плывут. Те просто расплываются перед глазами, мажут по бумаге, стекают по пюпитру, к его ногам, и в какой-то момент он начинает играть тупо на автомате. Трясет головой — ноты возвращаются. Концентрируется. У него сбивает дыхание. Он практически начинает задыхаться. Во время паузы он вытирает со лба пот и отряхивает голову, вслушивается в сольную комбинацию партий Цзяня и Чжаня и почему-то как будто находится от них за тридевять земель. Смотрит на длину паузы и не видит ее. Не видит и не помнит. У него плывет перед глазами весь гребаный мир, расходится по швам. Рыжий пропускает свое возвращение в песню, когда заканчивается соло Цзяня и Чжаня, и голос Линг, поющий в микрофон, на секунду дергается, потому что она это слышит. Она слышит, а Рыжий нет, у него в голове одна-единственная долбежка шума и свиста. И барабаны, барабаны сзади, за его спиной, он их слышит прекрасно. Они орут, как дракон. Они его своим дыханием огненным сжигают, как лава. Рыжий пытается вспомнить партию, пытается всмотреться в ноты. Пытается играть — нещадно мажет по нотам, не попадает подушечками пальцев на струны, вообще не понимает, не понимает, не понимает. Видит вместо тетради волны, целые цунами. Не замечает, когда музыка вокруг останавливается. Не замечает, как чья-то ладонь касается его плеча, лишь бешено поднимает глаза. Там, сверху, какие-то чернющие угли, какие-то острые скулы, какое-то беспокойство в зрачках, которые он не видит из-за волн и заполненной темнотой радужки. Кто-то трясет его за плечо, а он просто чувствует, что сейчас проблюется или отрубится. Сбоку доносится знакомый, вырванный кусками из реальности, цзяневский голос: он температуру мерил но вроде (шум, шум, шум) не было не (шум) знаю вроде было (шумшумшум) нормально И другой, мягкий, чистый, кристально честный голос над ухом: Шань эй эй эй (шум, шум, шум) ты в порядке? Рыжий, пошли, пошли (свист, шум) И сзади: твою мать (свист) я же говорил ему что не надо было курить Перед собой, рядом: (шум, шум, свист, шумшумшум) (молчание) (волны) (реки) пошли, эй пошли Рыжий чувствует отрывками, как его кто-то берет под руку, ведет куда-то, а земля под ним плавает, течет и размывается, земля под ним — как волны и берега, как размывающийся песок, ускользающее время. И они — кто-то с ним — идут, идут, размываются, просто где-то витают, и в голове — шум, шум, шум, барабаны, шум, драконы. Драконий рев. Барабанные перепонки. Драконы. Шум, шум, шум. Он слышит, как за спиной закрывается дверь, как его опускают на колени, как в рот что-то лезет — пальцы, палки, ветки, шум, шум, барабаны, барабанные перепонки, шум, свист. Его тошнит, и лицо упирается во что-то, и он блюет куда-то, и слышит шум вокруг. Его тошнит. От шума и барабанов. От упирающегося во что-то лица. От чьего-то голоса прямо за своей спиной и воды в лицо. Время исчезает. Растворяется в шуме, растворяется в нем, или он в нем, или оно в нем, или он в нем, или оно в нем, время в нем растворяется. Тошнит, болит, плохо, плохо, плохо. Мама в его голове говорит: не делай ничего плохого. Он не делает плохого, это что-то плохое что-то ему делает, потому что ему плохо, плохо, плохо. Его тошнит. И куда-то снова идет. Куда-то с кем-то, кто-то его держит. Кто-то куда-то садит. Чем-то поит — и он пьет, хочется пить, хочется пить, пить, пить, вода заглушает шум, под водой не слышно никаких звуков, значит надо пить. Он забывает, как это делать — пить. Но его заставляют. Опять и опять. А он пьет и пьет, пытается. Спустя время начинает различаться вкус: молоко, не вода. Жирное молоко, или сливки, или жирное молоко, не вода, не вода. И его заставляют пить, он пьет, пусть это и тяжело, но оно помогает справляться с шумом. Шум воды в ушах — он ничего не слышит. Тает. Лед в воде тает. Лед в воде растворяется. А потом вода его топит — холодная, ледяная, топит его, как котенка, топит, льется на голову. И больше его не заставляют пить, его просто поливают водой. Он просто под водой, в воде, над водой, у воды, она льется и глушит шум в ушах, впитывает барабаны, впитывается в барабанные перепонки. Его, кажется, кто-то откачивает. И, кажется, кто-то что-то ему постоянно говорит. А он не слышит. И снова потом пьет — снова его кто-то пить заставляет это жирное молоко. Или сливки. Или молоко. Сливки. И молоко. И снова вода — по кругу, сверху, снизу, ледяная, мокрая, жуткая, страшная. Она его поглощает, он в ней тонет, он задыхается. По кругу. И кто-то говорит: Шань (вода, вода, вода) успокойся успокойся, блять (вода и шум, шум и вода, шум воды, воды, воды) успокойся господи, как ты вообще что ты вообще делаешь что ты творишь успокойся эй эй эй все нормально (вода, вода, вода, вода, вода) (шум) пей пей давай, блять быстрее (молоко, молоко, или сливки, или молоко, вода, вода) да пей, блять давай успокойся надо поесть тебе надо поесть сейчас, я сейчас не дергайся пей сиди успокойся сиди, блять, Шань, успокойся все будет нормально (вода и молоко, молоко, вода, шум, барабаны) Он слышит звук шагов, слышит шум воды, теряет нитку времени. Теряет ощущение реальности, а потом снова кто-то приходит, что-то говорит, заставляет его есть. Жирное и соленое, апельсины, апельсины, кислое, есть, его заставляют есть. И вода, вода, вода. давай да ешь же, блять давай, нормально? нормально? (апельсины, вода, молоко, или молоко, или молоко) давай скоро будет нормально еда поможет нужны калории ну давай что же ты, блять, наделал что же ты вообще творишь (шум) (вода) (голос) (голос, голос, голос) И много-много темноты. И потом, спустя пару кругов, кафель. Кафель и вода, вода мокрая. Вода мочит. Кафель. Руки, руки — телесного цвета, на руки натянута кожа. Руки с пальцами, пальцев — пять, а на двух руках — десять. И глаза. Глаза — темного цвета, в центре есть зрачок, зрачок, глаза — чтобы видеть. Глаза, чтобы смотреть. Глаза — на лице, лицо, лицо, лицо. Он знает это лицо. Он знает, знает. Он помнит, память — чтобы помнить. Глаза на него смотрят. Голос чей-то ему что-то говорит. Рыжий вспоминает, кто это, спустя еще сотню кругов. Голос говорит ему дышать и есть, пить и сидеть под водой. Голос мягкий и сломанный. Голос звучит не как барабанный рев, голос просто звучит и говорит что-то именно ему. Он вспоминает и думает: Тянь, Тянь, Тянь. Тянь с ним рядом. Пытается его откачать. — Тянь, — хрипит Рыжий. Он может говорить. У него получается говорить. Но не хочется, просто не хочется. Хочется повторять его имя, имя, имя, так его зовут, имя — чтобы звать. Он его в голове повторяет, не понимает, стоит ли говорить. Слышит: эй да я здесь я рядом ты как? Шань Шань? Он знает этот вопрос: ты как? Но не помнит, как на него нужно ответить. Перебирает из списка памяти, которая для того, чтобы помнить. Апельсины, молоко, вода, шум, шум, вода, шум, молоко, еда, ешь. Дышит. Вопрос: ты как? Ответ: молоко, апельсины, вода, шум, шум. Нет, неверно. Ответ другой. Вспоминает варианты: нормально, плохо, хуево, не знаю, никак, хуево, хуево, нормально, норм, хуево, плохо, нормально, не знаю. Выдыхает: — Хуево. скоро отойдешь блять какого хрена ты творишь блять Шань Рыжий зачем? зачем? трава — это не игрушки Шань сколько ты принял? ну же мне надо знать, я помогу тебе говори со мной слушай меня лучше? Не знает ответа. Не находит вариантов. Молоко, апельсины, вода. Не подходит, нет, не подходит, неверно, не зачтется. Просто дублирует: — Лучше. Чувствует пальцы чьи-то в волосах. И поток воды, громадный поток воды, льется и льется, шумит где-то сбоку, впитывается в него, не молоко, нет, вода. зачем ты такое вытворяешь, а ответь мне зачем Вопрос: зачем? Ответ: не знаю, я ни при чем, не я, не знаю, просто, апельсины, не знаю, молоко, потому что, не знаю, за тем. Неверный. Нет. Нет. Он не отвечает, считает круги в своей голове: один, десять, сорок семь, двадцать три, девятнадцать, ноль, минус шесть, сто девяноста четыре, тысяча три, минус сорок. Между минус девяноста девятым и триста пятым — кафель. Он видит его отчетливо и нарочно на нем концентрируется. Смотрит на него и понимает: плитка. Он в ванной, он живой. Он в воде, он дышит, на него льется вода. Приход — быстрая штука, так же быстро его обычно и отпускает. Он понимает, что он в ванной. Что его откачивают. Что он под наркотой. Осознание доходит ужасом и пеплом, рванью и кусками забитых легких. Осознание приходит дико и быстро, пока Рыжий смотрит на этот ебучий кафель и чувствует, как стекленеют пальцы от ледяной воды душевой. Сбоку доносится: — Ты так сидишь уже тридцать минут, — серьезный тон. — Лучше? Его отпускает. Медленно с хрипом, треском по швам. Рыжий тяжело дышит ртом, как собака, моргает часто-часто, смотрит на кафель, а потом прямо внутрь ядовитых глаз Тяня и видит их настолько отчетливо, как будто пялится в микроскоп. Тянь смотрит в ответ пустым и уставшим взглядом, разочарованным взглядом, смотрит своими угольными зрачками и своей всепоглощающей темнотой. Рыжий опускает взгляд на его губы. Поджатые и сцепленные. И бесцельно говорит куда-то: — Это не я, — хрипло и тихо. — Не я. — Что не ты? Он не знает, кто это. Он не помнит, не знает и просто пытается дышать, а во рту — вкус апельсинов, молока, чего-то жирного, похожего на бургеры. А под ним и на нем — вода, вода, вода. Льет и льет, замораживает пальцы. Рыжий просто знает, что это не он. — Не я, — сипит, — это сделал. Я не… — Хорошо, — отвечает ему голос Тяня и кладет руку на его подогнутое колено. — Хорошо, слышишь? Рыжий кивает. Смотрит обратно ему в глаза, и от них становится спокойно. От них ему становится лучше, он даже пытается вспомнить. Смотреть в эти глаза приятно, смотреть в них — практически тепло. — Я, — выжимает Рыжий, — не курил. Я не… я… — Успокойся, Шань, — мягко говорит голос Тяня. — Я верю. Завтра разберемся. — Я не… — Эй. Тянь приближается, становится перед ним на колени, и Рыжий ловит взглядом его мокрую одежду. Не понимает, где он, в какой он ванной, нет, нет, он не в ванной — это душевая кабина, он сидит без футболки, он смотрит на Тяня, а Тянь подползает к нему на коленях. И смотрит на него. И не отрывает взгляд. И от взгляда тепло. И глаза — блять, красивые, красивые глаза. — Завтра, — нажимает голос, — разберемся. Тебе нужно отойти. Рыжий кристально, как билборд посреди башки, понимает, что хочет его поцеловать. Так и думает: хочу его поцеловать. Прекрасно понимает, что он под наркотой, и прекрасно это желание осознает. Забрать себе эту мягкость во взгляде, усталость эту, тьму эту тьмущую. Чтоб его отпустило. Чтобы стало легче, чтобы отдать эту легкость потом. Он тянется вперед, но не хватает сил, и по итогу просто упирается лбом в губы Тяня и не падает только потому, что тот придерживает его за плечо. Тот поворачивает голову и ведет щекой по мокрым рыжим волосам. Сжимает пальцы на коже. — Все будет нормально, — говорит его голос. — Я обещаю. Добавляет: — Завтра будем разбираться. И: — Тебе нужно успокоиться. И: — Все нормально, Шань. Рыжий не помнит, когда впервые называет ему свое имя: то ли в первый день встречи, то ли после, то ли там, на лавке возле студии. То ли вовсе не называет, просто Тянь откуда-то знает. Слышать свое имя, которым никто давно не зовет, приятно, как вода и апельсины, или молоко, или сливки. Спасает, вытягивает. Он не отвечает, зато чувствует уставшим атрофированным сознанием чужую щеку на своем лбу. И руки, сжимающие плечи. Он не помнит, кто его заставил это сделать, совершенно сейчас не помнит его имени. Помнит черный фильтр сигареты и то, что не чувствовал вкус и запах. Но имени не помнит. Глаза — золотые — помнит, но смотреть в них не хочется. Не хочется сейчас об этом думать. Завтра. Голос ему говорит: завтра. И голосу хочется верить. Смотреть хочется только в эти темные глаза перед собой. От них становится лучше. От них наконец-то становится легче, и дело даже не в наркоте.