Сердце, кости и скорпионы

Рыжий считает, что бессонница — ебаный пиздец всего человечества. Потому что это самое дерьмовое время в мире: когда надо лежать и не двигаться, вот только он управлять мыслями не умеет, поэтому приходится просто вариться в кипятке своей башки. Слушая мерное дыхание Ли по ту сторону комнаты — вдох-выдох, вдох-выдох. Сдерживая желание задушить его во сне. Хотя это Ли — у него наверняка нож-бабочка под подушкой и реакция настоящей змеюки. Даже отравить не получится, потому что носом почувствует неладное. Драться с Ли — бесполезно, он положит на землю одним ударом в солнышко. Утопить — Рыжий практически уверен, что эта тварь умеет дышать под водой. И в голове вот эта вот срань по кругу: Тянь-Ли-Тянь-Ли-Тянь-Ли. Уроборос его разума, сдавливающийся вокруг шеи, с колючками по всей коже. Рыжий думает: боже, дай мне уже сдохнуть. Он не может отделаться от запаха хлорки, космической материи и чужих рук, сжимающих свои собственные. От силы и тепла, которую они кожей передают. От того, как они ломают и сжигают — как в этих прикосновениях есть что-то живое, без соли. Это не прикосновения Ли, где тебя убивают, калечат, бьют и испепеляют. Это что-то… другое. Что-то, и от этого что-то у Рыжего идут мурашки по коже в четыре утра, когда Ли уже давным-давно спит, а вставать через три часа, и он обещает убить себя за это: прирезать, отравиться или утопиться. Под водой дышать он точно не может — проверено. Он чувствует спиной эти руки и дыхание в собственный затылок — хлорированное, горячее, нет, жаркое, пламенное, как будто у Тяня зажигалки во рту или газовая плита. И в какой-то момент Тянь почти утыкается носом ему в загривок — Рыжего пробирает заново, как будто он так и не ушел из той сраной туалетной кабинки, сполоснув себе морду холодной водой. Он выдыхает, пытаясь сделать это максимально вовнутрь, чтобы не дай бог не выдать себя с потрохами. Ли даже во сне чувствует и портит ему жизнь — с закрытыми глазами и отключенным сознанием. Поэтому ему нельзя знать, как его выворачивает от чужих прикосновений. Как ему хочется снова вернуться и снова их прочувствовать, чтобы понять, насколько сильно сжимают, как много тепла отдают и что это совсем без разъебанного сознания. Впервые в его жизни без убийства под кожей — просто с огнем, жаром и хлоркой. Долбаным, мать его, отбеливателем — у Рыжего вся кожа в пятнах. Почти в шесть часов утра, когда в окна уже долбится солнце, которое, слава богу, не падает ему на кровать, Рыжий все-таки засыпает с четкой установкой держаться от Тяня подальше. Не вредить ни себе, ни ему, потому что отбеливатель — это плохо. От отбеливателя становится больно.

*

— Ты выглядишь как раздавленные макароны, которые стояли в подвале десять дней, — говорит ему Цзянь, и это самое ебаное, что он вообще слышал. — Ага, — хмуро отвечает Рыжий и прикидывает, как долго еще сможет держать глаза открытыми. Потому что это пиздец как сложно. Еще пара минут, и ему придется вставить меж век спички, как в мультиках, залиться кофе с энергетиками и, пожалуй, нахрен подохнуть. Прямо здесь, в репетиционной, напоровшись горлом на гриф гитары. Его будит Ли, хоть сегодня и нет репетиции: им привезли новые пюпитры, стулья и прочую дрянь, которую ребята пошли заносить в зал. Рыжий на эту благотворительность забивает хер, потому что практически умирает, но все равно плетется в репетиционную. А Цзянь просто решает поебать ему мозг, это святое. — Эй, ну, — Цзянь садится перед ним на стул, и Рыжий смотрит на него отъебись-нахуй взглядом. — Что с тобой такое, Рыжик? — Бессонница, — отмахивается Рыжий. Технически, он даже не врет. Если не говорить, что не мог заснуть из-за вирусов в собственной башке и запаха хлорки, то да, бессонница и не более. А подробностей знать никому, кроме него самого, не надо. — Я волнуюсь за тебя. Рыжий медленно, как в карикатурных фильмах, поднимает на него глаза и смотрит в эту свежую морду: идеальная кожа, нет кругов под глазами, завязанные в хвостик волосы. Как будто смотришься в зеркало, которое показывает тебя-наоборот. Потому что Рыжий сейчас — это мешки под глазами, взъерошенные волосы и красные белки. — Зачем? — спрашивает он. — Что зачем? — Зачем волнуешься? Цзянь смотрит на него как на еблана, и это справедливо. Потому что он и есть еблан, и не то чтобы он сам понимает, что только что спросил. — В смысле зачем, — Цзянь широко раскрывает глаза. — Мы же друзья, дубина. — Я так не думаю. — А ты сначала думать научись, — доносится сбоку голос Тяня, и Рыжего коротко перетряхивает. Передергивает. Изнутри, по диагонали, насквозь — он на какую-то секунду задыхается хлоркой, дыханием и горечью, которой пахнут его темные глаза. В которые он не смотрит специально. — Доброго утречка, капитан, — кивает ему Цзянь и совершенно по-дурацки отдает честь. — Вы как раз вовремя, потому что с этим джентльменом нужно пообщаться по душам, а мне нужно, извиняюсь, отлить отходы производства в свободное плавание! — Поднять паруса, матрос, — Тянь щелкает пальцем у виска этого придурка, и тот ретируется так быстро, как будто не ссал уже три дня. Тянь садится рядом с ним на стул, хрустит шеей и смотрит блядскими активированными глазами прямо ему в лицо, и Рыжий чувствует, как краснеют уши. Как становится жарко. Как становится, блять, хуево. Думает: уйди, уйди нахрен. Мы так не договаривались, все не по плану, так что просто отвали, долбаный придурок. — Не спал, что ли? — говорит Тянь и берет его за подбородок. Поднимает его голову на себя, так, чтобы столкнуться глазами: тьмой наглого взгляда и плавящимся янтарем. Рыжий первые четыре секунды даже не вырывается, потому что ахуевает, потому что не соображает и потому что пальцы держат крепко. Но когда доходит, он тут же вырывает голову из этой хватки, щетинится и почти шипит в чужое лицо: — Отъебись от меня. И убивает, убивает себя за то, что не чувствует горечи от этого сраного прикосновения, не чувствует боли, не чувствует, как чужая кожа липнет к лицу — это не так, так не должно быть, он должен что-то чувствовать. Должен чувствовать, как его лупят, бьют, кромсают, по морде и в солнечное. Но не чувствует, потому что Тянь просто прикасается и это просто не делает больно. Ли всегда прикасается больно: когда треплет по волосам, когда кладет руки на шею, когда цепляет его пальцы своими, когда сжимает ладонь на горле. Это всегда больно, как в ебаном аду, и всегда все от этого скурчивается в трубочку. Такие, как в школьном буфете — со сгущенкой внутри. Только вместо сгущенки — расплавленый в кашу мозг. Тянь просто к нему прикасается, и температура его прикосновений зависит от температуры в комнате: в туалетной кабинке жарко, поэтому от него идет тепло, а сейчас, в репетиционной, прохладно, и поэтому у него холодные пальцы. Это слишком нормально. Рыжий такого нормально не знает. — Что не так? — спрашивает Тянь и клонит голову вбок, заглядывает ему в лицо. — Нихрена не так, — шипит Рыжий. — Отъебись от меня. И не трогай. — Ты обижаешься? Он не обижается. Он просто не хочет влезать в это сраное говно, которое нельзя понять, которое только усложнит его и без того всратую жизнь. — Просто отъебись, — говорит Рыжий и упорно не смотрит в глаза, потому что в них что-то творится. — Не отъебусь, — Тянь придвигает стул ближе, сам придвигается ближе, становится близко. — Ты обижаешься за вчерашнее? Рыжий переводит на него взгляд, сталкивается с ним глазами, и они засасывают вовнутрь, потому что смотрят мягко, вот этим вот блядским: ну, давай же, расскажи, что такое? Тем самым, каким на него всегда смотрела мама до того, как он разъебал с ней отношения на осколки. — У меня хватает проблем помимо того, чтобы на тебя, блять, обижаться. Просто съеби. Хочет добавить: подальше, убирайся, уматывай, потому что меня ломает и я не хочу, чтоб меня ломало, потому что я привык так, как я привык; потому что ты мне не нужен. И тепло, и активированный уголь с обложки плейбоя, и холодные пальцы — ему нихрена от него не надо. — Надо же, — хмыкает Тянь. — А кто-то вчера обещал мне Боуи. — Обнуляется. Тянь многозначительно на него смотрит, хмыкает еще раз и встает. Просто уходит, и Рыжий не смотрит куда, мимо головного мозга думает: слава, блять, дьяволу. У него отпускает внутри, становится немного легче, потому что он — за стабильность. А его стабильность — ледник, север и ветер. Он к этому привык. Ему нормально. Он не слышит, когда затихают шаги, зато слышит, как отодвигается кресло у пианино — не успевает среагировать, когда начинаются ноты. Знакомая, чертовски знакомая мелодия, одна из тех, которые он не хочет слушать, потому что в них много изнанки. Он узнает ее прежде, чем поворачивает голову в сторону Тяня, сидящего за пианино. Играющего долбаного Элтона Джона так мягко, как будто это не песня — как будто это белый флаг, развивающийся над кровавым морем. Рыжий сглатывает, потому что знает эту песню. Потому что не хочет ее слышать. Тянь касается клавиш длинными пальцами, держит спину чуть криво, смотрит куда-то вниз, как будто вовсе мимо пианино, и… …и начинает петь. Начинает петь гребаную sorry seems to be the hardest word, и у Рыжего стопорится в глотке — наверное, он просто не может сейчас дышать, наверное, просто разучивается. what have I got to do to make you love me, what have I got to do to make you care, У Тяня мягкий голос, но притом рваный, сорванный, хрипловатый — наверняка от его сраных ЧунгВа. Но он поет — поет, едва прикасаясь к клавишам, не давая им полного звука, опираясь на голос, опираясь на внутренности, изнанку, органы. У Рыжего холодеет в груди. what do I do when lightning strikes me? and I wake to find that you're not there? Зато в голове — горит. what have I got to do to make you want me? what have I got to do to be heard? Он тянет ноты и топит их, как котят, в своем голосе, как будто музыка так хочет, как будто бы она ему диктует, как будто бы он чувствует взгляд в собственный затылок — разбитый, мусорный, взгляд побитой собаки и пристреленного кота. what do I say when it's all over? and sorry seems to be the hardest word. Рыжий постепенно теряет фокус зрения, смотрит Тяню куда-то в хребет, куда-то в мерное движение мышц, в широкие плечи и как они двигаются, пока руки еле-еле нажимают на клавиши. Куда-то в позвоночник, где течет спинной мозг, кровь, музыка, где течет голос. it's sad, so sad, it's a sad, sad situation, Рыжий думает: у него голос тоже — как уголь активированный. И сглатывает: блять. and it's getting more and more absurd. И это не лучший голос в его жизни, это вообще далеко не самый сильный голос, но Тянь — он просто поет, просто достает это откуда-то изнутри, просто рассыпает по полу, неаккуратно, комками, клеит к стенам, отдает. it's sad, so sad, why can't we talk it over? Он этим голосом — и всем, что в него вложено — делится. И Рыжему впервые до безумия хочется научиться брать. oh, it seems to me that sorry seems to be the hardest word. Он тянет последнюю ноту, и голос его хрипит — ЧунгВа, нутро, органы. И пальцы, долбаные пальцы, которые едва-едва касаются клавиш, которые просто их гладят, просто прикасаются к ним, и это не боль, не ярость, не укус — это прикосновение, тепло, холод, комнатная температура его собственного сознания. Он играет тише и тише, замолкает, пока последняя нота не превращается в тишину. Тянь оборачивается на Рыжего, и тот только сейчас начинает дышать так, как делал это всю свою жизнь. — Ну как тебе? — спрашивает он и ведет правую сторону рта вбок. — По-пидорски, — говорит Рыжий и чувствует, как сипнет голос из-за недостатка кислорода. Это не шедевр, не бриллиант, не даже очень-очень хороший голос — это рядовое пение, тихая игра на пианино, но это то, чем он сам является. Без мыслей о технике, без нотных тетрадей, без знания каждого аккорда наизусть — просто изнутри. Он смотрит Тяню в его долбаные глазищи — и они пиздец какие нахрен красивые. Именно сейчас. Не вчера, не позавчера, не в их с Ли каморке в ливень, нет, по-настоящему именно сейчас — просто пиздец. Рыжий думает, нет, у него в мозгу что-то кричит: пиздец, пиздец, п и з д е ц. — Кстати, это были не извинения, несмотря на текст, — Тянь встает со стула и подходит к нему. — Просто решил повыебываться. — Было б чем. — Ну, музыкант, певец, плейбой, филантроп… — Боже, ты серьезно? — Рыжий закатывает глаза и почти роняет голову в ладони. Но что-то меняется — становится легче дышать. Становится сложнее себя останавливать, ограничивать и уверять, что ему и так, без тепла и этого сигаретного голоса, живется нормально. Рыжий мимоходом думает: его голос не подошел бы для Боуи. И: зато подошел бы для Scorpions. — Вполне, — лыбится Тянь и садится на стул перед ним. — Слушай. Я уже понял, что ты любишь бухать… — Эй, бля. — Дослушай, — ухмыляется. — Собственно, предлагаю выпить. За мой счет. Рыжий хотел послать его нахрен ровно до последней фразы. Ровно до этой песни долбаного Элтона Джона, ровно до прокуренного голоса, который никаких звезд с неба не хватает, но в котором можно по частям найти его самого: гитара цвета воронового крыла, дорожная пыль и бессонница. Но это законы улиц: если предлагают бухло на халяву, отказываться — смертный грех. И это девяноста процентов от его ответа. Еще десять: за и против, из которых против — факт, что это Хэ Тянь, а за — все остальное. И если у него есть шанс не торчать весь день дома рядом с Ли, который сегодня проснулся с очередным говном в голове, он этот шанс не упустит.

*

Не то чтобы это было круто — валить к Тяню в квартиру, шажок за шажком, как будто самого ведут за сраную ручку. Ему в детстве говорили: никуда не ходи со взрослыми дядями, даже если они пообещают тебе много конфет. Сейчас Рыжему двадцать один год, он идет со взрослым — пусть и всего на год старше — дядей к нему в квартиру пить какой-то импортный вискарь, и ничего его не ебет. Хотя это странно. Пиздец как странно. Страннее того, что Люцифер однажды выбрался из своей клетки и каким-то хреном оказался с утра у Ли в кровати. Благо тот его своей тушей не придавил, а то была бы потеря потерь. Ли всегда любил крыс больше, чем когда-либо любил людей. В школе его называли Змеем и слухи ходили, что у него дома целый террариум с этими тварями. Рыжего это ужасно бесило, потому что он знал: нет у него никакого террариума, а по змеям он не течет. Зато на его памяти Люцифер — третья крыса. Более того, сидящая на самой верхней ступеньке карьерной лестницы, потому что первую звали Велиал, а вторую — девочку — Абаддон. Рыжий во всей этой демонической хуете не разбирается, но Люцифер явно попрестижнее будет. Рыжий уверен, что следующую крысу будут звать Господь Бог, не иначе. Хотя ему нравится Люцифер: он ленивый, постоянно спит на плече, но если надо — встанет на задние лапки по команде, особенно если над башкой семкой потрясти. В каком-то роде, он самый умный в их комнатной семейке. И ни о чем не парится, а это существенное преимущество над людьми-придурками. Рыжий же парится, обо всем и сразу, хотя отчаянно — правда — пытается этого не делать. Но это странно, так странно, что шарики за ролики заезжают: они идут с Тянем в его квартиру, тот что-то рассказывает про прошлое студии, пускает какие-то тупые шутки. Смотрит на него искоса. Рыжему от этого взгляда хочется запереться на семнадцать замков и никогда не выползать из своего болота. Они проходят по шикарному, как в каком-то отеле, подъезду, и Рыжий коротко думает: надо же, а у нас падики служили местом выброса, мать вашу, отходов производства в открытое плавание. Подходят к лифту, какому-то несуразно широкому, и он чувствует себя рядом с ним лилипутом. — Не укачивает? — говорит ему Тянь с резковатой ухмылкой, и он об нее режется, как о лезвие заточки. — В смысле? — Тут лифт убойный, — фыркает. — Лично я однажды пьяный в него наблевал. Рыжий хмурится, пытается переварить, представляет это: шикарный подъезд, здоровенный лифт, Хэ-моделька-плейбоя-Тянь в дорогом костюмчике… блюет. Даже без двух пальцев в рот — просто блюет, как скотина, потому что нажрался. Совсем как он недавно, с Ли за спиной и своим собственным сознанием сверху. Он фыркает, и чем дольше эта картина стоит в его голове, тем смешнее ему становится. — Гонишь. — Вон там, — Тянь указывает на будку с черными стеклами, — консьержка сидит. Можешь спросить у нее. Рыжий бросает взгляд и почти даже кашляет от этого бункера: черно-белая будка, матовые черные стекла, окошко. Если за ними сидит карикатурная старая тетка, то это не дом — это долбаный бриллиант ахуительных историй. — А потом говоришь, что я алкаш, — трясет головой Рыжий и изо всех сил пытается сшить себе рот по швам, чтобы не улыбаться. — Так дело не во мне, лифт реально убийственный. Потом проверишь. Рыжий отворачивает голову и чувствует это — инородное, непонятное, странное чувство. Ощущение какой-то поддельной свободы, какого-то легкомыслия, как будто бы все нормально. Вот сейчас они просто нажрутся, натворят херни, наблюют в этом убийственном лифте, а назавтра будут проклинать весь мир от похмелья. Как будто это в порядке вещей. Как будто бы он все еще помнит, что это за зверь такой — улыбаться, быть свободным, легким, просто что-то делать, просто пить не потому, что ему хреново до беспамятства, а потому, что можно. Потому что это весело. Как будто Тянь с его глазищами — хорошая компания и ему подходит. Как будто бы в этих глазищах не хочется утопиться. Как будто бы они сами к себе в угольное озеро — болото — не затягивают. Хотя на самом деле вся эта легкость и свобода — фальшь ебаная. Его организм просто радуется до усрачки этому отдыху от Ли, этой переменке среди двадцати четырех уроков в день по самоуничтожению. Рыжий думает: да и похуй. Если у него и есть этот свободный вечер, он не собирается его проебать и забивать себе и без того доверху забитую башку всяким говном, имя которого начинается на Шэ и заканчивается на Ли. Когда весь этот бурлящий поток навоза в голове прекращается, перед ними открываются двери лифта, и первое, что видит Рыжий, — здоровенное, мать его, зеркало во всю стену. — Нихуя себе, — фыркает он, заходя внутрь. — Вот примерно сюда, — Тянь тыкает пальцем в противоположную стену и ведет к полу, — я и блевал. — Пиздарики ты мерзкий, конечно. — Что, — лыбится, — уже не такой прекрасный принц на белом коне? Рыжий думает: ну какой же ты пидор, Хэ Тянь, какой же ты законченный пидрила. И почему это только так забавно. Вернись он сейчас в свои дворы, в свои подворотни долбаного гетто для прокаженных подростков, его бы отпиздили просто за такие мысли. И вот это все: гопота, дурь в башке, неприятие — от всего этого он пытается избавиться. Получается хорошо, судя по тому, что это все гейство, льющееся из Тяня, как из сита вода, перестает его бесить. До сих пор удивляет, потому что это какой-то полный пиздец, но уже не бесит. Или он просто привык — у него привычка такая: ко всему говну привыкать. Когда лифт трогается, его действительно пошатывает, и это максимальная дичь, потому что сам по себе он едет бесшумно и бездвижно. Думает мимоходом: бля, в нем надо реально прокатиться бухим в говнище. Стоит добавить этот пунктик в список заданий на сегодня, рядом с нажраться в говно и наклюкаться в кисель. Они едут на последний этаж, пятнадцатый, идут по какому-то пиздец длинному коридору с картинами — природа и почему-то собаки — на стенах, пока не подходят к двери. Рыжий практически уверен, что внутри будет мебель какой-нибудь викторианской эпохи, вазы за лямы баксов и золотой унитаз. Но Тянь открывает дверь — и там практически пусто. Рыжий застывает и хмурится: белые стены, черная минималистическая мебель, не хватает только петли на люстре. Поднимает взгляд в потолок — а, да, люстр нет, долбаные энергосберегающие лампочки. — Как-то у тебя тут всрато, — ежится Рыжий. — Да? — Тянь оборачивается на него через плечо. — А ты что, ценитель? Рыжий смотрит ему в глаза и взглядом уничтожает, хотя стоит признать: один-один. Тянь кивает ему головой на дверь в, судя по всему, гостиную, и это видно по одним глазам: давай, пройди, оцени, смотри не обосрись. Рыжий закатывает глаза и проходит. Стоит сказать так: не обосраться трудно. Потому что одной стены нет, ее просто нахрен нет — там здоровенные окна с видом на весь вечерний Гуанчжоу. Рыжий сглатывает и подходит к ним на безопасное расстояние, как будто ступи чуть ближе — и выпадешь досрочно. И это, мать твою, красиво. Огни, свет фар, линейки машин, вывески, высотки — это все тут, за окнами, стекл которых в темноте гостиной практически не видно. Они с Ли еще в Ханчжоу любили вскрывать замки, ведущие на крыши высоких жилых домов, но это даже не десять процентов от этого всего. Потому что с этого ракурса этот тошнотворный ранее город уже не кажется таким плохим. — Ну как тебе? — спрашивает Тянь, подходя к нему, равняясь, слишком близко. Рыжий практически чувствует его тепло рядом со своим телом, но оторваться не может — просто смотрит, потому что, возможно, больше у него не будет такого шанса ухватить город за хвост голодными зубами. — По-пидорски, — зачем-то говорит он, не особо думая, что говорит, и Тянь сначала три секунды на него смотрит, а потом начинает ржать. — Хули ты орешь? — У тебя что-нибудь бывает не по-пидорски? — Когда ты в компании с пидором, все вокруг пидорское, — отмахивается Рыжий и пытается сфокусировать взгляд на остальной гостиной в темноте. — Хм, — клонит голову вбок Тянь. — Значит, мы уже компания? — Ты затрахал пиздеть. Давай пить. Я сюда за этим пришел. — Только за этим? Рыжий хмурится и смотрит на него. Линии огней светят ему на лицо, и — господи, еб твою мать, уберите от него нахрен эти глаза, в них просто невозможно смотреть. Потому что они жуют, жрут, рубят, это долбаная мясорубка или кухонный комбайн, а не глаза. Рыжий отводит взгляд. — Ага. Тянь хмыкает, подходит к стене и включает свет — ведет регулятором туда-сюда, пытаясь сделать освещение не самым ярким, но и не самым тусклым. Рыжий почему-то вспоминает, как у них с Ли отрубили освещение, и они выпалили всю зажигалку, чтобы просто не разъебаться в темноте. Он гонит эти мысли прочь. Осматривает гостиную и задумывается, кто вообще может так угорать по минимализму: черный кожаный диван, плазма на стене, шкаф, встроенный в стену, стеклянный стол. И это все на хуеву тучу квадратных метров. — Окей, — говорит Тянь. — Только есть просьба. — Что еще? — Если я нажрусь, не дай мне наблевать в этот чертов лифт. Рыжий фыркает — и это почти смешок. Почти. А почти потому, что сковывает, потому что ненормально, инородно, и что-то внутри отчаянно орет ему: беги, беги, беги. Но Рыжий знает: его внутренний голос надиктовал ему за всю жизнь столько сраного говна, как минимум, свел его с Ли, так что ну его в пизду. — Сделаю это за тебя, придурок.

~

У Рыжего по бухлу все просто и в градации: пиво, какой-то дешевый вискарь или водка. Первое для расслабления, второе для нажраться, а последнее — если совсем все плохо. Поэтому, когда этот долбаный агентик начинает мешать водку, ликер и, мать его, сливки, ему становится не по себе. — Что за хрень ты воротишь? — Смотрел «Большой Лебовски»? — Тянь сидит на корточках перед слишком низким стеклянным столом и льет во второй бокал сливки. — Смотрел. И че? — Этот коктейль называется «белый русский», — размешивает всю эту жижу. — Поверь, это вкусно. — Может, ты туда еще и нассышь? Тянь вздергивает брови и смотрит на него с издевкой. — Не знал, что ты у нас по экзотике. Не, я могу, конечно, но… — Заткнись, все, — отмахивается Рыжий. Что бы там в «Большом Лебовски» не пили, это все равно полная дичь ебаная. Водка, ликер и сливки. Думает: может, легче было бы целую корову туда выжать? Тянь протягивает ему в руки стакан, и пальцы от его холода жжет. Рыжий смотрит внутрь стакана: какое-то пахнущее бухлом молоко. Со льдом. Если существует в мире более пидорский коктейль, то у него наверняка все цвета радуги и долька ананаса на краешке, не иначе. Но Рыжий пьет. И стремно признать, что это ахринеть как вкусно — сладко, крепко. — Ну как? — Тянь клонит голову вбок и перебивает прежде, чем Рыжий успевает открыть рот: — Если скажешь, что по-пидорски, то я тебя из окна выкину. — По-пидорски, — скалится Рыжий и смотрит прямо в глаза. Господи, как он надеется, как он, блять, надеется, что, когда алкоголь ударит в башку, в эти глаза станет легче смотреть. Потому что сейчас — это невозможно. Потому что они прошивают, выбивают наружу органы, потому что они… Он думает: да красивые они, хули тут пиздеть-то. И эта мысль сворачивается в комок у глотки, куда он изо всех сил заливает это крепкое и сладкое, чтобы ее вытравить. Не получается — да и похуй. Но внутри он медленно про себя повторяет вперемешку с остальными мыслями: блять, блять, блять. Тянь садится рядом с ним на широком кожаном диване, помешивает эту жижу в стакане и выглядит как какой-то мафиозный босс, совращающий в свободное время мальчишек-школьников. Рыжий уже давно не школьник, но ощущения стремные. — Я все жду, — говорит, — когда ты что-нибудь о себе поведаешь, неприступная девица. — Ага, — устало откидывается на спину дивана Рыжий. — То есть просто побухать в тишине, блять, не получится? — Никогда не бухал в тишине и пробовать не собираюсь. Рыжий уверен, нет, он точно знает, что у этого мудака биполярное расстройство. Не то чтобы он был в курсе, как это проявляется, но глянешь на него — и уверуешь: вчера он прибивает тебя к стенке в туалете кафе, сжимает руки и дьявольски шепчет что-то в загривок, а сейчас сидит со стаканчиком какой-то гейской херни в руках и… Мозг ему шепчет: клеит тебя. Рыжий на секунду стопорится и решает, что в хуй этот мозг, не может быть все так плохо. — Тебе не нужно меня знать, — хмуро говорит он и пьет это сладкое-крепкое пидорство. — Оу, а у малыша Мо есть секретики? — Как ты, блять, меня только что назвал? — он практически давится и смотрит на него а-ну-ка-повтори-бля взглядом. — Забавно звучит, — ведет языком по губам. — Малыш Мо. Рыжий готов убиться головой об этот стеклянный стол, чтобы раскрошить его, принять лбом и глазами парочку осколков и так и подохнуть здесь, в Гуанчжоу, на пятнадцатом этаже квартиры своего — твою ма-ать — агента. — Так что, — фыркает Тянь. — Что там у тебя? Подвал с БДСМ-игрушками? Ты бывший наемный убийца? Или раньше служил в церкви и потрахивал мальчиков из церковного хора? Рыжий смотрит на него и даже не знает, что ответить. — Да откуда ж в тебе столько говна-то? — Годы тренировок, малыш Мо, — лыбится, растягивает губы, смотрит в ответ, и это убийственнее раз в сорок, чем этот межгалактический лифт. — Просто это не твое собачье дело и все. Это действительно не его собачье дело. Еще парочка вопросов, и Рыжему понадобится какой-нибудь самоучитель для чайников. «Как заставить вашего ручного музыкального агента от вас отъебаться нахуй», что-то такое. — Я хочу узнать о вас больше, Анастейша. — Чего, блять? Тянь смеется, и Рыжему бы тоже очень хотелось понять шутку. Или не хотелось. Наверное, больше всего ему сейчас хочется забрать у этого мудака все бухло и уйти напиться за гаражи. Или в его ахренительный подъезд — да, наблевать в лифте, послать нахрен консьержку и свалить, не оглядываясь на взрыв. — Ладно, — кивает Тянь. — Я где-то читал, что, чтобы расположить к себе человека, надо сначала рассказать о себе. Что ты хочешь обо мне знать? — Нихрена. — Ладно, смотри: у меня отец мудак, брат мудак… — И ты тоже мудак ебаный. — Может быть, — фыркает. — Теперь ты. Можно в двух словах. Рыжий хмурится, потому что ему и в двух словах сказать нечего. Что-то вроде: мой отец в тюрьме, потому что мир — мудак, а с мамой я не общаюсь, потому что я мудак еще больший. И это все. Вся его история в паре слов, с которой он пытается справиться уже хер знает сколько лет. — Нечего мне рассказывать, — цедит он и съеживается изнутри. — Всем есть что рассказать, — Тянь хрустит шеей и продолжает смотреть ему в профиль. — Вопрос лишь в том, хорошее это что-то или не очень. — Ебанись ты философ, Хэ-ебаный-Тянь! — Рыжий всплескивает руками и едва не разливает свою жижу по всей квартире. — Ну вот, видишь. Ты у меня малыш Мо, а я у тебя Хэ-ебаный-Тянь. И знаешь что, — он придвигается ближе, — это даже приятно. Рыжего клинит — от тепла, от долбаного жара, идущего к нему же, от этих угольных глаз, которые ему в лицо вляпываются. Тихо выдавливает: — Уйди. И Тянь почему-то слушается. Хмыкает, но отодвигается туда, где и сидел, разваливается на диване, как какой-то шейх, и выпивает весь стакан залпом. Рыжий слышит краем уха, как бьются о дно кубики льда, и решает, что отставать нельзя. Потому что напиться сейчас — единственный выход, чтобы перестало так сильно ебашить. — Почему ты остаешься с Ли? — внезапно говорит Тянь, и у Рыжего замораживает в глотке. Он просто надеется, что это из-за льда. От этих кубиков на дне стакана, с которыми он сам бы мог посоревноваться в холоде. — Что? — хрипло отвечает Рыжий и хмурит брови, переводя лицо на Тяня, но стараясь не смотреть ему в глаза. — У меня создалось впечатление, что ты его ненавидишь. Я не прав? Рыжий готов заорать: ты ничего об этом не знаешь, заткни свою пасть, не начинай эту тему, не лезь, куда не просят, просто замолкни. И одновременно: да, ты прав, мудак, доволен? — Я ему должен, — отвечает Рыжий прежде, чем успевает взвесить слова. — Мы типа… повязаны. Он не знает, нахрена это делает. Такое можно было бы выплюнуть в каком-то баре незнакомому человеку, которому до пизды, с которым ты никогда не увидишься, но не здесь, не Тяню. Потому что Тянь с ним работает, потому что он его видит каждый день. Но еб твою мать — он так устал, он так по-блядски устал от этого. А это помогает: сказать, что он ему должен, чтобы самого себя в этом убедить. Чтобы на секундочку забыть о том, что они с Ли оба больны, оба сцеплены в одно целое, что его просто поглощает это месиво из золота и ножей-бабочек, что оно им просто питается. Что у него просто нет смелости свалить куда подальше. — Расскажи мне, — говорит Тянь, и Рыжий сглатывает. Хочет ответить: нет. Хочет ответить: иди нахрен, пожалуйста, это не твое дело, ебаный ты мудак. Отвечает: — В другой раз, — и глушит тянучку в своем горле остатками драного «белого русского». — Сделай еще. Тянь слушается — и это ебучая биполярка, которую невозможно терпеть. Рыжий смотрит ему в спину, пока тот проходит на кухню, слитую с гостиной, и до сих пор не понимает, что происходит. Просто Тянь теплый — чертовски теплый, от него прет теплом, прет жаром, пламенем, и пламя это заставляет его таять. Даже в кусковых порциях.

~

Вывод один: «белый русский», конечно, вкусный, но надраться им тяжко. Поэтому, когда заканчивается ликер, они просто начинают пить водку, и вот это уже в его стиле. Хотя, стоит сказать, водки мягче он никогда не пил. Она действительно нежная, проходит, как вода, не заставляет кривиться и сжимать глотку, чтобы не блевануть. Тянь говорит: импортная. Рыжий думает: ахуенная. — То есть, бля, — трясет головой Рыжий, — у них реально у всех эта, как ее, пластика? — Ага, — кивает Тянь и крутит в руках штопор. Рыжий в рот не ебет, зачем ему сейчас штопор — вино они не пьют, а водка вроде не настолько хитроимпортная, чтобы закупоривать ее пробкой. Но знает одно: это состояние — ахуенно. Именно это: плывущий взгляд, ватная башка, когда мозг еще работает, а тело уже не особо. Когда сигареты, дымом которых заполнена вся гостиная, дают по голове. Когда пробивает на бестолковые разговоры, вышибает все говно из башки. Это просто супер. — Ебануться, — констатирует Рыжий и выпивает еще одну рюмку. Тянь — пидор ебаный. Даже обычную водку сумел залить каким-то то ли сиропом, то ли соком, на запах — как сперма, но, стоит признать, вкусно. Да и после почти бутылки вкупе с «белым русским» становится уже как-то все равно. — Ну, знаешь, — продолжает Тянь, — зрители ж не могут личность там понять, все такое, посмотреть глубже. Они на обложку смотрят. Даже голос подальше отлезает. Отступает. Ну ты понял. Рыжий нихуя не понял, но ему очень интересно. — Не понял, — и ему нечего скрывать. Все-таки Тянь не киборг. Когда напивается, тоже начинает путаться в словах, прикрывать глаза и подвисать взглядом. Обычно на нем — вот прям как сейчас. Он смотрит Рыжему куда-то в подбородок, чуть надламывает брови. И это странно, но под градусом уже не мешает. — Ну, — выдыхает Тянь, — главное же не внешность, все такое. — Сказал чувак с идеальной мордой, ага. — Что? Рыжий вздергивает брови и думает: что? что я только что, блять, пизданул своим же ртом? Он переводит взгляд на Тяня, чувствуя краснеющие уши, и это — как в мультиках: карикатурная сцена в замедленной съемке, и он практически по пикселям может увидеть, как нагло тянутся в стороны чужие губы. — Ты что, — Тянь поднимает корпус и придвигается к нему, — только что назвал меня красивым? — Нет. — Но смотри, — он поднимает указательный палец вверх, — ты сказал: «чувак с идеальной мордой». Идеальной — это красивой. Я правильно понимаю? Рыжий пропускает момент, когда этот придурок придвигается к нему слишком близко, и замечает лишь тогда, когда они соприкасаются бедрами. И это уже слишком, просто нахрен — нет, нет, нет, не стоит. Он вскакивает с дивана, едва теряет координацию, пинает ногой стол и ловит в свою башку как минимум половину алкогольного вертолета. Кредо смертников и самоубийц — резко вставать, когда напился, но сейчас ему все равно. Пусть он даже упадет здесь плашмя, лишь бы не там, на диване. — Нам надо на воздух, — говорит он и потирает лицо. — Ну, мне. Надо. На воздух. — Тогда пойдем на улицу, — Тянь встает с дивана и подходит к нему. — Окно ж можно открыть. — Ага, и сразу в свободное падение? Рыжий хмыкает и думает: а ведь правда. Такие окна — самое непрактичное сооружение в мире. И в этой квартире вообще лучше не бухать, потому что шанс выпасть, пока пытаешься проветрить комнату, примерно сто пятьдесят из ста. — Ладно, хуй с тобой, — отмахивается Рыжий. — Пошли на улицу. Но только пешком. — Пешком? — Ты заблюешь лифт. Или я. Заблюю лифт. — То есть на ступеньках в тридцать лестничных пролетов мы не подохнем? — Тянь вздергивает бровь, смотрит расслабленным взглядом. Рыжий думает: сука, опять справедливо. — Блять, ладно, — Рыжий набирает полную грудь воздуха и выпускает через трубочку губ. — Хуй с тобой. — Постараюсь не блевануть. Они собираются: Тянь где-то берет рюкзак, закидывает туда какую-то бутылку вискаря, пару пачек сигарет, пока Рыжий затягивает шнурки на своих кедах. Выходит плоховато, потому что в таком положении — сидя, сложенный пополам — мозг утекает куда-то вперед. Но у него получается. Слава, мать его, дьяволу. Тянь кое-как закрывает квартиру, хотя Рыжий в этом не уверен, и коридор перед ними не кончается, они как будто идут по нему вечность, цепляя взглядами этих странных собак на картинах. Но все же доходят до лифта, стоят и смотрят на его двери, как на какого-то финального босса. Рыжий вспоминает, как его даже трезвого качнуло в нем при отрыве, и говорит: — Может, по лестнице? — Нет, — Тянь закидывает руку ему на плечо. — Мы же не суслики. Рыжего прожигает сквозь футболку этим жаром от его тела, и он готов поклясться, что сейчас, когда Тянь пьяный, температура его тела составляет примерно градусов сто. Он прокручивает в голове: не думай, не думай, не думай. — Какие нахуй суслики? — не то чтобы его это волнует, но надо чем-то отвлечь поток мыслей. Тянь поворачивает лицо так близко к нему, что Рыжий чувствует его дыхание — водочное, сигаретное, с нотками ликера, который тот под самый конец по каплям сцедил себе в рот. — Я не знаю, — шепчет он ему практически в ухо, и Рыжего пробивает током по костям, нервам и костному мозгу. И головному. Его просто пробивает, прибивает к полу, так, что тело превращается в кисель, и если это не пиздец, то пиздеца вообще не существует в природе. У Рыжего идут мурашки по долбаной коже от этого шепота, и он отчаянно пытается скинуть все на градус в крови. Не то чтобы у него получается. — Ну наконец-то, — выдает Тянь, когда приезжает в лифт. — Держись, малыш Мо, сейчас будем летать. Рыжему уже похер, стошнит его в этом лифте или не стошнит, ебанется ли он с лестницы или выпадет в открытое окно пятнадцатого этажа, ему просто горячо, как в аду, а хуже — или лучше — уже быть не может. Хотя нет, может. В тот самый момент, когда двери лифта закрываются и он трогается с места. По ощущениям это похоже на скачок во времени, в киберпространстве, Рыжий ощущает себя так, как тот долбаный енот и синий мужик в Стражах Галактики [1]. — Блять, нахуй, — он упирается рукой в стену и ловит краем уха смех Тяня. — Нихуяшеньки не смешно. — Я не блеванул, представляешь? — Да я щас сам блевану, кусок ты говна, — и он не врет. Последние пара рюмок этой намешанной жижи с запахом спермы со спиртом были лишние. Оно всегда так — всегда последняя пара лишняя. Но обычно ему не приходится ездить в таких убийственных — ублюдских — лифтах, обычно у него все нормально. Тянь смеется, и Рыжий слушает его смех, прислонившись лбом к зеркалу. Его сердце мотает по организму так же, как мотает его самого в этом лифте. Тук-тук, тук-тук — выбивается под самое горло, и варианта два: то ли его тошнит, то ли все дело в глазах этого черноволосого придурка. Скорее, и то, и то. Он не особо понимает, как они оказываются на улице, но как-то оказываются, и свежий ветер после жаркой квартиры или — дай господь ему это забыть — лифта кажется практически оживляющим. Отрезвляющим. А ему этого не надо — ему нужно поддерживать отрешение от мыслей и своей собственной башки. — Дай мне эту, — начинает Рыжий, когда они отходят на другую сторону дороги, — ну че ты там взял. Водку? — Виски. — Дай. Тянь фыркает и достает из портфеля полупустую бутылку виски, тянет ее Рыжему, а когда тот собирается забрать — поднимает над его головой. — А ты забери, — и нагло, нагло лыбится во всю харю и прикрытые глаза. Рыжему хочется въебать ему по щам. Вместо этого он подпрыгивает вверх, вспоминая все свои школьные тренировки по баскетболу, но Тянь успевает отскочить в сторону, все так же держа бутылку над головой. Рыжий думает: ебаный цирк, блять. Две обезьяны посреди пустой ночной улицы спального района, ахуенно, а-х-у-и-т-е-л-ь-н-о. — Да отдай ты, еблана кусок, — шипит он. — Забери, сказал же, — лыбится, как сволочь. — Или ты что, глупый? Глупый малыш Мо? Рыжего злит, но одновременно он еще и азартный. И все еще до жути, до скрежета под ребрами любит утирать нос всяким богатеньким уебанам. Особенно таким — с темнющими глазами, оскалом-улыбкой и мордой модели плейбоя. Он бросается на Тяня, упирается рукой ему в плечо и подпрыгивает, но тут же оказывается практически на земле, потому что этот мудак отскакивает в сторону. Это первое правило баскетбола, которое он для себя усвоил: не давать противнику передышки. Поэтому он тут же бросается на него, но Тянь отбегает в сторону, выступая на дорогу, и, замахиваясь, кричит: — Фас, малыш Мо! Рыжий не думает, что он настолько дурак, чтобы кинуть бутылку. Что сам настолько дубень, чтобы за ней погнаться. Но они оба настолько: Тянь кидает, а Рыжий гонится. И это пиздец. Ровно тогда, когда бутылка попадает в окно дома, возле которого они циркачили, и то дает трещину, а следом за бутылкой в окно влетает Рыжий. И это пиздец, ни больше ни меньше, потому что стекло разлетается, падает кусками на Рыжего, и внутри подъезда автоматически включается свет. Рыжий поднимается на ноги так быстро, как только позволяют мышцы, отскакивает от подоконника с разбитым окном и думает: ахуеть, блять, нахуй, ебануться, ахуеть. Самое дерьмовое то, что в их долбаном Гуанчжоу в каждом доме, походу, сидит сраная консьержка, и он видит это в замедленной съемке: как открывается дверца ее будки, как она смотрит на него ошалевшими глазами и как начинает на него идти. Как его что-то сзади начинает тянуть, быстро и резко, как за этим чем-то приходится бежать со всех ног, и только спустя несколько метров до него доходит, что его за руку держит Тянь и несется вместе с ним прочь. И ржет — ржет нахрен как скотина, просто захлебывается. Они куда-то просто бегут, вдоль улицы, несутся, как проклятые, а Рыжий пытается переварить, что только что произошло. Раз — они нажрались. Два — они пиздец как, судя по всему, нажрались. Три — они попиздились за бутылку виски. Четыре — они разъебали окно соседнего дома. Пять — им вслед что-то кричит консьержка. Шесть — Тянь оглушительно, громко смеется, держит его за руку, ведет за собой, и это продолжается так долго, что у него ломаются ноги. Ровно до того момента, пока Тянь резким рывком не затягивает его за угол, в какую-то подворотню с мусорными баками. Они оба приваливаются к стене, и сердце Рыжего бьется в таком же ритме, в каком Тянь задыхается от смеха. — Хули, — выдыхает он, — хули ты ржешь, еблан, мы, сука, окно разъебали! Тянь выдыхает, все еще смеясь, и выпрямляет спину, приваливаясь к стене. Смотрит на него, а из глаз долбят искры. — Главное, что мы убежали, пока не приехали копы, — тяжело дышит. — И главное, что это не мой дом, иначе бы меня точно выселили. Рыжий думает: какой же ты, сука, мудак. И самого пробирает на смех, но нет, это не смешно — хотя нет, это пиздец как смешно. — Еблан, — выдыхает он и сгибается пополам, упираясь руками в колени. — Я аж даже протрезвел немного, — фыркает Тянь. — Или нет. Жаль, что бутылку ты не забрал. — Ебаную бутылку, блять? — разгибается Рыжий и машинально делает шаг в его сторону. — Ага. Кстати, — Тянь пододвигается к нему и касается рукой шеи, — не порезался? Рыжего пробивает. Убивает. Кровью в адреналиновом запое, лупящим в ребра сердцем, этим прикосновением, жаром, идущим от него. Сломанным мозгом, сломанной стеной, сломанными принципами и этой свободой, которая заполняет легкие, дает дышать, заставляет его таять. Его просто перекручивает изнутри. А еще — Рыжий так и не протрезвел, и именно поэтому он говорит сам себе: да и похуй, мне похуй, мне вообще, сука, до пизды. Будь что будет. Он хватает Тяня за руку, сбрасывает ее со своей шеи и целует его прямо в губы. Просто впечатывается, слепо, жмуря глаза, чувствуя всем своим телом, как тот замирает, как у него стекленеет и каменеет все тело. Как это долго, мучительно долго длится — три ебаных секунды. Потом отмирает. Тянь отвечает так яростно и грубо, ведет его к противоположной стенке, сжимает в руках ткань его футболки, прибивает в бетон, и Рыжий даже сквозь ядерный взрыв в голове слышит, как долбится его сердце, как оно отчаянно хочет наружу. Или это его собственное, он не уверен. Он вообще не знает. Что делает, что происходит, зачем это происходит — он просто делает, просто забирает в себя это тепло, потому что просто терпеть больше нахрен не может эти глаза, эту морду с обложечки, эту прущую, как водопад, энергию. Эту биполярку: сжатые за спиной руки и крепкие сигареты, оскал зубов и вот оно, здесь, под ладонью, бьется, твою мать, так громко бьется. Слишком громко. И Рыжий это слышит. Это его и отпугивает, как мышь отпугивает неаккуратное движение кошки, притаившейся за углом. Он выдыхает Тяню в губы и толкает его в грудь — руками, сильно, так, что тот отскакивает на полметра. Смотрит ему в глаза, и там такая адская муть, пелена, пленка, как на остывшем чае, как на испортившемся молоке. Застилает все. Абсолютно. И это страшно. — Эй, — хрипло говорит Тянь, — что случилось? — Я… Рыжий хочет что-то сказать. Я сгорел, я не могу, я замерзший, я таю, я дурак, я придурок, я не должен, я не знаю. Вместо этого он говорит: — Домой. И просто выходит обратно на дорогу, идет тянущими от бега и забитых мышц ногами, чувствует, как трясется в голове мозг, как его морозит и как бьется сердце. Без остановки — еще пару минут, и точно остановится, перегрузится, лопнет. Тянь ему ничего вслед не кричит, и он готов благодарить дьявола за это. Он просто идет, сам не зная куда, и лишь спустя десять-пятнадцать минут понимает, что идет не в ту сторону. Их с Ли квартира находится рядом со студией, которая влево, а не вправо от тяневского дома. Шарит по карманам — телефон остался у Тяня, даже такси не вызовешь. И обратно, по этой же дороге, он уже ни за что не вернется. Рыжий тихо матерится сквозь зубы и сворачивает на дорожку, ведущую через дворы. Даже если его сейчас какая-то гопота в этих дворах в три часа ночи прирежет, будет не так плохо, как уже есть. Он крутит в голове без остановки: не думай, не думай, не думай. И у него получается, потому что в голове пленка — блокатор для мыслей. Прострация. Он просто идет, пока, через минут сорок, не приходит к своему дому. Не думает, когда поднимается на лифте — никаком не убийственном, — когда пытается нашарить в кармане ключ, когда вспоминает, что он у них один на двоих. Что он сейчас у Ли. Дергает за ручку — дверь открывается, и его встречает тусклая полоска света от настольной лампы, разрезающая, как торт ножом, пол их коридора. Не думает, когда снимает кеды, закрывает дверь на замок, проходит в их комнату. Когда ударяется — бьется, убивается — взглядом о сидящего на кровати Ли и Люцифера, спящего у него на спине. — Где ты был? — спрашивает Ли и смотрит на него исподлобья золотистой грязью глаз. — Нигде, — отвечает Рыжий и садится к себе на кровать. Ли хмыкает не по-доброму, кладет Люцифера к себе на подушку — тот и ухом не ведет, просто сворачивается и продолжает спать. Подходит к кровати Рыжего, и тот чувствует, как растекаются кости, как сжимаются внутренности. Как он сильно, как он, мать его, сильно, до одури ненавидит. Ли садится рядом с ним на кровать, смотрит в его профиль, придвигается ближе — нюхает. — От тебя пахнет водкой и мужскими духами. Рыжий сглатывает и смотрит на свои руки, лежащие на коленях — пальцы подрагивают. Это и есть красный флаг для быка, цель в середине круга, разлом в сознании. То, каким образом Ли сейчас его пережует и выплюнет. — Где ты был, Рыжий? — повторяет Ли и придвигается ближе. — Нигде, сука, я тебе уже сказал, — шипит он и пытается отодвинуться. Не получается — Ли вбивает свою руку в его бедро и сдавливает так, как будто собирается кусок мяса оторвать. Рыжий сжимает челюсти, поджимает губы. Просто хочет прямо здесь и сейчас сдохнуть. С привкусом ЧунгВа на своих губах. — Ты был со своим агентиком, да? — давит, сжимает, крепкими-крепкими пальцами и сильными предплечьями настоящего барабанщика. — Да, — со злостью выплевывает Рыжий. Это — ствол, наставленный своей же рукой в свою же голову, прыжок прямо быку на рога, разлом. Прыжок с окна пятнадцатого этажа или сломанный верхний позвонок от падения с лестницы. В тридцать пролетов. — И как вы, — хмыкает Ли, — успели пососаться? Рыжий леденеет. Все тепло, которое он успел у Тяня забрать, весь растаявший лед, все пламя посреди ребер — все леденеет, стынет, в уродливых формах, разлитое по полу, все в нем превращается в камень. И золото глаз Ли в этих ледяных глыбах отражается. — Уйди, — сквозь зубы говорит он. — Предупреждаю. — А то что, — усмехается Ли и заглядывает ему в лицо, — ударишь? Рыжий-то ударит, только толку от этого будет ноль. Как и от надежды, от этой блокировки мыслей в голове, которые все равно накопятся однажды настолько, что сорвут все двери. Ноль. — Повторю. Успели пососаться? Или мне проверить? — Я тебя, — выдыхает Рыжий, — ненавижу. Ли срывает — он хватает Рыжего за шею и впечатывает в кровать, так, что тот почти бьется затылком о стену. Перехватывает второй рукой его запястье и вжимает его в кровать, нависает сверху, здоровый, как конь, выше и сильнее, темнее раз в семьдесят. — Не надо, — хрипит Рыжий, хотя воздуха не хватает. Ли таких слов не знает: нет, пожалуйста, уйди, оставь меня, хватит. Их ему в детстве не научили — или он сам нарочно от них отучился. Именно поэтому он склоняет голову, так близко-близко к лицу Рыжего, что его пробирает дыханием, и ведет языком по его же губам. У Ли дыхание и вкус всегда сигарет с кофе, который он пьет чашками по сто литров в день. Рыжий закрывает глаза, жмурит их, пытается сделать так темно, чтобы заглушить весь окружающий мир. Так сильно, что на веки наступают слезы — еще пара секунд, и одна скатится по виску. Ли эти пару секунд выжидает. Отстраняется. Замораживает. — Плачешь как девчонка, — говорит он в лицо Рыжему. — Прям как в детстве. Ну и как, хорошо твой агентик целуется? Рыжий сжимает зубы, рычит, пытается вырваться, но тут же успокаивается, когда Ли сжимает пальцы на его шее еще сильнее. Он его не задушит, он даже следов на нем не оставит, потому что Рыжий ему нужен. Как наркотик, воздух, как энергия, которую можно жрать без остановки, пока на этой уличной собаке не перестанет все заживать. Ли сжимает пальцы просто потому, что ему нравится. — И кто тебя вырастил такой шлюхой, а? — сжимает так, что Рыжий начинает хрипеть. — Мама? Папа? Ослабляет хватку, чтобы Рыжий мог ответить. Рыжий отвечает: — Сдохни. Со всей злостью, со всем льдом, который насквозь прошивает его органы изнутри. Со всей ненавистью, которую он хранит в своих нервных окончаниях ровно с того момента: напавший на него бродяга и розочка от бутылки в руках Ли. Ли хмыкает — скалится, сжирает, травит. — Ложись спать, — отпускает хватку и резко встает с его кровати. Рыжий кашляет, держится за горло и хрипит, как будто у него рак горла. Хотя у него нет рака горла — только рак мозга, сердца и сознания. С золотого цвета метастазами во весь остальной организм, ни одним лекарством не вылечишь. Он переворачивается лицом к стене, прямо в одежде, и это первый раз за всю его жизнь, когда ему действительно хочется накуриться до беспамятства. Чтобы передознуться и забыть это все от и до: тепло, холод и свои бесполезные попытки от всего этого убежать.