Кто их знает...

Суна с плохо скрываемым ужасом смотрел на своего молодого человека и отказывался верить своим глазам. Осаму с максимально нейтральным выражением лица ел это. Ел тот выкидыш макаронной продукции, которую окончательно добил Ринтаро в кастрюле, и на его лице всего-то через каждые три секунды мелькало мучение. Сам бы самозваный повар блеванул уже на второй ложке, которую он не рискнул есть. А этот вон. Сидит. Жуёт. Глотает этот ирис из несолёного теста. — Не притворяйся, я знаю, что это говно даже с твоим знаменитым кетчупом, — сказал Ринтаро, со стоном пряча лицо в ладонях. Ему было стыдно. Мужику двадцать пять лет, но он не может приготовить даже макароны. Он умеет делать только биологическое оружие в домашних условиях и вот чёрт его дёрнул сегодня попытаться исправить положение, понадеявшись на прожитой опыт. То, что Осаму это ел — вина полностью Осаму. Явился домой на три часа раньше, воспрепятствовал утилизации отходов со словами «не может быть всё так плохо», попробовал, сказал, что он любит с кетчупом, попытался исправить ситуацию и пытался врать, что не всё так плохо. Гений, блин. — Серьёзно, хватит. Я не хочу остаться вдовцом во цвете лет, — пробормотал Суна, сквозь пальцы глядя на то, как Мия давится макаронами. Тот глянул на него исподлобья. Посмотрел на то, что должно, вроде как, быть едой. Перевёл взгляд на бойфренда и в его глазах страдание забавно переплелось с любовью и извинениями. Как нетипично. Ещё одно доказательство дерьмовой головки. Он отодвинул тарелку. Второе «ещё одно доказательство». Позеленел. А вот и третье… — Ведёрко под столом, — оповестил Ринтаро и вежливо ушёл в ванну, соскребать с плитки свои остатки гордости и не слышать звуки прочистки желудка. Буквально через три минуты свежий и с нормальным оттенком кожи Осаму заглянул к нему. — Тебе этим надо `Тсуму накормить, — пробормотал он в макушку, обнимая, — Но нас кормить буду я. — Кто б сомневался. — Спасибо что пытался это есть, — пробухтел Ринтаро ночью, уткнувшись носом в широкую грудь Мии. — Что. — Спи, говорю, гандон. Осаму глухо рассмеялся.