Deus vult

Москва недоверчиво щурится, переводя взгляд то на цветущую дикую яблоньку, то на радостно сияющий Тевтонский орден. Такого от него она точно не ожидала. — И в чем подвох? — спрашивает она. — Ни в чем. — Гилберта будто это вовсе и не задело, едва ли не радостнее стал. — То есть, — осторожно начала Мира, — ты прита… привел меня в эту лесную глушь, чтобы показать… красивое древо? — Поляна здесь тоже красивая, — уточнил маленький рыцарь. Девочка хмыкнула, но промолчала. Ведь и яблонька, и поляна правда были красивыми: мелкие белоснежные лепестки облетали в бесконечном танце, укрывая плотным ковром нежную молодую травку, и все вокруг было словно усыпано душистым теплым снегом. Просто было как-то… неожиданно. Но приятно. Ей нравилось. Мира поймала один лепесток на ладонь. — Такой белый… Прямо как… — Звезда! — вставил Тевтонский орден. — Прямо как снег, — не согласилась с ним Москва. — Снег тоже на звезды похож, — возразил Гилберт. — Только падает не так быстро. Можно успеть загадать желание. — Кто ж на цветы и на снег загадывает? — Я! — воскликнул Гилберт. — Смотри, сколько здесь лепестков! Можно на каждый что-то пожелать. — Прямо уж на каждый? — На каждый! Хоть десять, хоть сто… да хоть миллион! Мира прыснула. — Ты хоть знаешь, что это за число? — Большое. Его на всех хватит. Вот я хочу себе меч, большой, чтоб обязательно с рубином на рукояти, новую попону для лошади и… — А я хочу… — смеясь и перебивая, Мира подключилась к перечислению желаний. Поляна наполнилась смехом и громкими голосами детей, играющих в белоснежных, как звездочки, лепестках цветущей яблони. *** Русское царство бережно прикоснулась к поникшим от мороза молодым листочкам сирени, так не вовремя проклюнувшимся из почек. Вот только когда, если не сейчас, в мае, природе расцветать? Увы, природа имела на этот счет свое мнение, и вот уже который год метели и стужа в Москву приходили с сентября по июнь, не давая спокойной жизни и без того измученным людям. Впрочем, мрачно подумала Мира, страдаю не только я, но и дражайший братик-лях, не по-детски прижавший сейчас и ее, и Гилберта, и Бервальд, скотина викингская. В отличие от них, лично ей холод и мороз не грозили. Не то, чтобы она их вовсе не чувствовала, но и неприятными они ей не казались. Жаль, что этими мыслями нельзя согреть всех остальных людей. Или накормить. Словно издеваясь над ней, густыми хлопьями повалил снег. Мира зло покосилась на серое унылое небо и снова погладила несчастные ветви кустарника. Здесь она была бессильна. Мира отошла к крыльцу и, нахохлившись, уселась на резные перила. Конечно, княжне так сидеть вовсе не полагалось, но сейчас некому было ее видеть. И это свободное одиночество, и замерзшие растения, и падающие медленно с неба миллионы снежинок натолкнули ее на одно из детский воспоминаний. Как же ей не хватало друга детства… Она подняла голову и прошептала кому-то наверху: — Во-первых, пусть Феликс сегодня подавится за обедом. Во-вторых, желаю Швеции острого несварения. Дважды… А все остальные миллионы желаний я отдаю на кусок хлеба каждому. *** Октябрь был теплым, но до мерзости сырым и слякотным, и Российская империя (республикой она себя не называла до расстрела в упор, за что и куковала формально в Подмосковной глуши второй месяц) проводила свои дни у разожженного камина, часами глядя в огонь, иногда сжигая там же вежливые официальные бумажки и совсем невежливые личные письма. Дерево умиротворяюще потрескивало, плеваясь в воздух мелкими и быстрыми искорками. Стремительно, как падающие звезды. Детская игра в миллион желаний давно уже стала ее личной мантрой и заклятием, повторяемым ею в самые тяжелые времена, когда старинного друга и самого близкого существа не было рядом. Она уже сделала все, что могла и хотела, оставалось лишь ждать в одиночестве. Время то утекало сквозь пальцы, то стояло на месте гнилой водой, но прожитых дней становилось все больше, а дней бездеятельного ожидания — все меньше. Даже раздумья и сомнения уходили, оставляя после себя напряженную готовность к бою. Мира знала, что он будет долгим жестоким. Но все же, глядя на веселые язычки пламени и взлетающие вверх (звезды) искры, она повторяла про себя и вслух, наверное, не меньше миллиона раз… Пусть все получится. Пусть они справятся. Пусть она будет готова к тому, что за этим последует… Пусть она выживет. *** От этого некогда благополучного района Берлина остались лишь развалины и сгоревшие остовы зданий. Ловить здесь было нечего, искать тоже, но России как раз за этим ничем и пришла: голова пухла от бесконечных документов, разбирательств, ссор, скандалов и споров, которыми наградили ее дорогие союзнички. Одиночество было желанным подарком. Мира медленно брела по улице, ловя лицом лучи майского солнца. Конечно, бдительность терять не стоило, все ж не у себя, да и мало ли кто по местным домам и заброшкам прячется, но хуже, чем было, уже вряд ли будет. Так что Россия позволила себе немного отпустить напряжение. И чуть не заорала, когда ее бесцеремонно ткнули в плечо. Гилберт спокойно посмотрел в дуло направленного на него пистолета и слегка насмешливо отвел его пальцем. Россия сначала выдохнула, потом вдохнула, чтобы наорать за такое подкрадывание… Но тут ее остановила лукавая улыбка Гила и его палец у губ. Мира лишь раздосадовано отвернулась и пошла дальше, на ходу запихивая оружие под плащ. Гилберт пошел рядом с ней, иногда слегка подталкивая ее плечом. Мира отвечала тем же. Так они прошли до конца разрушенного квартала и остановились в месте, где совсем разбитые здания переходили в более целые и потенциально жилые. Закурили. Говорить им было особо не о чем. Разве что просто радоваться встрече, первой за более, чем двадцать лет. Что эта встреча вообще состоялась. Говорить о прошедших четырех годах не хотелось совершенно. У них впереди еще целые годы, гораздо больше, чем прожитых порознь и военных лет. — Еще будет время… — невольно сказала вслух Мира. — Что? — переспросил Пруссия, явно отвлекаясь от своих собственных размышлений. Мира лишь отмахнулась, наблюдая, как налетевший порыв ветра отрывает от ее сигареты кусочки пепла и, смешивая его с пеплом, поднятым с обгоревших развалин, уносит куда-то вдаль и вверх. Как снег. Или как лепестки. Видимо, не ей одной так показалось. — Хочу, чтобы эта война стала для меня последней, — тихо сказал Гил. — Хочу прожить самую обычную жизнь. Хочу больше никогда не чувствовать… этого. Мира сжала его руку, мысленно повторяя это за ним. Для каждого. Миллион и миллион раз. К горлу внезапно подкатило отчаяние. *** Наверное, желание Гилберта все же исполнилось. Был ли он неосторожен, или же знал, чего именно просит? Никто России уже не ответит. Но даже сейчас, в двадцать первом веке, она упрямо продолжала загадывать миллионы желаний. На падающие снежинки за окном зимой, на облетающие лепестки в саду по весне и на искры от огня. Хотя ей хватило бы и одного, самого безнадежного. — Пусть он вернется, — шептала она миллионы раз. — Пусть не оставит меня одну. Пусть… Но такие, как они, не возвращаются и не встречаются в аду или в раю, загадай хоть миллион желаний.