Deus vult

Любой, кто хоть немного смыслил в этимологии имен, говорил, что его имя просто невероятно ему подходит. Благородный, яркий, знаменитый. Гилберт на это лишь горделиво ухмылялся, всем своим видом говоря, что да, я такой. Те рыцари от христианства, что много веков назад нашли на холодном берегу Балтийского моря маленького мальчика, словно знали будущее, ему уготованное. Тони с Францем не раз повторяли ему (нередко — с отголосками зависти), что Бог наделил его святейшим и славнейшим жребием. Гилберт смеялся в ответ, чувствуя, как внутри все выворачивает от осознания собственной лжи и двуличия. Никто не знал — не помнил, что он родился не восемьсот и даже не тысячу лет назад, а много раньше. Маленький мальчик с холодного балтийского берега, горящего от выбрасываемого морем янтаря. Ему нравились эти камешки, эта застывшая и затвердевшая смола, много более старая, чем он сам… Маленькое, но гордое племя (его дух, его живое и дышащее воплощение), он был одним из многих, не самых сильных и могучих. Как и большинство из них, он не осознавал своей силы и своего происхождения, бесцельно проживая год за годом. Сколько это длилось? Век? Два? Больше? Помня каждый день из тех лет, он не мог сказать. Думал ли он уже тогда о славе?.. Да, он помнил все. Резкие слова не мертвого, но забытого языка, имена живших так давно людей, пусть их лица и стерло время, и имена богов, которым они возносили молитвы и приносили жертвы. Помнил зеленые глаза и ласковый голос той, чей образ навсегда запечатлел в лице Миры, часто в последний миг ловя готовое сорваться с губ чужое имя. Он помнил, как пришли они: в сияющих латах, белоснежных плащах и с огромными острыми мечами. Они принесли с собой огонь и смерть, но тогда-еще-не-Гилберт не мог оторвать от них взгляда, и внутри него рождалась даже не мысль, а убеждение. Я тоже хочу стать таким… И рыцари приняли его, несмотря ни на что. Они назвали его братом, но имя выбрал он себе сам. Ему говорили про истинный путь и новое рождение. Не солгали. И имя, и жизнь он выбрал себе сам и только сам. Благородный, яркий, знаменитый… Наверное, он все же плохо понимал, что такое слава. Опьяненный теми возможностями, что ему открылись, он пошел напролом. Ему было все равно, как и что, он желал, чтобы о нем говорили. Теперь уже он был рыцарем в сияющих латах, несущим огонь и смерть. Гилберт был готов пойти на все, лишь бы забыть безымянного мальчика, приносившего в жертву языческим богам горящие капли древней смолы… Он потратил на это несколько столетий, но таким, как он и ему подобные, на забвение и тысячи лет не хватит. Слава нужна была Гилберту, а не мальчику в глубине его души. Кара за ложь и лицемерие перед самим собой настигла его внезапно, когда в его жизни появился младший брат, которому именем предначертали славу в бою. Гилберт смотрел в его не по годам серьезные глаза и видел в них сияние собственных лат и отблески пожаров. Остановить Людвига от ошибки он не успел. Наверное, именно тогда Гилберт окончательно перестал быть рыцарем. Все, чем он жил почти восемьсот лет, исчезло, казалось, в миг. Вопреки ожиданиям, это было почти милосердным: ни сил, ни славы, ни самого Гилберта Байльшмидта почти не осталось. Быть забытым оказалось совсем не страшно.