Deus vult

Людвиг точно не знает, откуда у него появилась эта установка: быть хорошим солдатом. Наверное, не обошлось без влияния старшего брата. Хотя что в его жизни не связано с Гилбертом, если самой этой жизнью он обязан ему? Гилберт был и навсегда останется для него примером, идолом, кумиром. Даже если сам Гилберт наделал в своей жизни слишком много ошибок. Но это только делает его чуть более живым. Людвиг с детства знает, что у него много недостатков. Он слишком спокойный. Собранный. Не умеет шутить. Работа для него всегда на первом месте и он, пожалуй, относится к ней чересчур ответственно и перфекционистично. Людвиг очень дисциплинированный. Гилберт так однажды и сказал ему, вернее, похвалил: молодец, дисциплинированный, как настоящий солдат! Наверное, именно с тех пор это и засело у него в голове. Если старшему брату нравится, то я буду хорошим солдатом. Сейчас Людвиг понимает, что это была глупость, пусть и свойственная всем детям. Только Людвиг никогда не был по-настоящему ребенком, и его глупости имеют совершенно недетские последствия. Он так отчаянно искал одобрения и любви у брата, который готов был ему давать их просто так. Людвиг бы мог стать кем угодно, и брат бы все равно гордился им. Но Людвиг смотрел, как торжественно шагает Пруссия на парадах и с каким азартом бросается в бой — и хотел стать таким же, лишь бы быть ближе к брату. Гилберт любил его, как свою семью. То, какая это была редкость среди них, Людвиг начал осознавать уже после войны, когда занял место Пруссии за столом переговоров и наконец в прямом смысле увидел мир. Почти целое столетие до этого он только душился ничем необоснованной ревностью к той женщине, которая, как он считал, отбирает Гилберта у него. От Миры он всегда возвращался таким счастливым… Людвиг не желал замечать, что точно также глаза брата теплеют и веселеют, когда он смотрит на встречающего его с битвы младшего брата. Лишь спустя десятки лет, видя искаженное ужасом лицо самого дорогого на свете человека, Людвиг начал понимать, что же он натворил. После этого он надолго возненавидел свою форму и гордые марши на площадях, предпочитая зарываться с головой в документы, только бы никогда не вспоминать о самых страшных мгновениях в своей относительно недолгой жизни. Он отлично научился носить маску спокойствия, однако успокоить шторм в его душе больше было некому: брат — единственный, кто мог это сделать, — находился слишком далеко, и слишком страшно было смотреть ему в глаза. С женой брата по-настоящему ему удалось поговорить лишь на его пустой могиле. Это был самый первый их разговор за всю историю знакомства. Они стояли в заснеженном саду, и Россия, не отрываясь, глядела сквозь него на темный лес вокруг своего дома, куда шел умирать Гилберт. Тогда, терзаемый виной, тоской, горечью утраты и многими другими чувствами, сплетенными в плотный беспорядочный клубок, Людвиг впервые не выдержал и выложил наболевшее этой почти незнакомой женщине. Он ожидал многого, но Россия просто спросила в ответ: — А ты когда-нибудь задумывался о том, что значит — быть солдатом? Не задумывался. Хороший солдат не думает, он исполняет приказы. И получает в итоге миллионы трупов, еще больше разбитых судеб и смерть самого близкого человека. Которого, оказывается, он совсем не знал. Который никогда не был и быть не мог идеальным солдатом в представлении Людвига, потому что совесть и принципы были для него дороже цели и приказа. Он просто отказывался видеть реального человека за собственными фантазиями. От осознания этого становится невыносимо горько. Наверное, Людвиг просто слишком старался быть хорошим солдатом.