Deus vult

После смерти Гилберта Беларусь не очень любит бывать в доме сестры. Нет, Мира не погрузилась в глубокую депрессию, не завесила зеркала и не переоделась во все черное. И не рыдала, во всяком случае, в присутствии Алеси. Просто стало как-то… пусто в большом доме. Удивительно, но присутствие всего одного человека (хотя, — тут Алеся невольно улыбалась в мыслях — Гил бы сошел сразу за пятерых минимум) делало этот дом более жилым. Без этого застоявшегося ощущения одиночества. О своей совсем личной жизни Мира всегда говорила мало, о Пруссии, как о главной ее части — еще меньше, даже если приходилось к слову. После смерти — вообще перестала. Сама Алеся тоже не стремилась как-то комментировать то, что знала, и разговоров первой на эту тем не заводила. С нее хватило крайне неприятного сюрприза, причем дважды: первый раз, когда она случайно застала эту парочку наедине, еще в одном из многочисленных скрытых коридоров Зимнего дворца; второй раз, когда Мира сообщила ей о том, что они с Гилбертом женаты. И если в первый раз Алеся сдержалась и, повторяя про себя как мантру «Не мое дело, не мое дело…» тихо и незаметно ушла, то во второй раз не выдержала, неожиданно даже для самой себя, экспрессивно высказав Мире все, что думает по этому поводу. О ней самой, о Гиле, о них вместе взятых. И что скрывать своего отношения не намерена. Мира тогда молча выслушала и дала на это отмашку. Лишь бы ее в свою вражду не впутывали. Как ни странно, за двадцать лет почти совместной жизни их троих Алеся все же смогла примириться с браком сестры и даже найти свою прелесть в вечных словесных (пару раз — и вполне телесных) пикировках с Гилбертом. Сам Пруссия, изначально тоже смотревший на Беларусь очень недобро, тоже присмирел. Или же это на него так семейная жизнь повлияла. О том, что он, возможно, знал о своей близкой смерти и не хотел под конец жизни видеть вокруг себя врагов, она задумалась только в начале нового века. Задумалась — и очень громко и четко мысленно произнесла «Сволочь!». Потому что Миру он бросил — факт. Для самой Алеси его уход тоже был неожиданностью. Все же смерти она ему не желала. Возможно, не представляла, что для бессмертной персонификации это так доступно, или же просто считала, что для гордого и самолюбивого Байльшмидта оказаться в положении даже не зависимого государства, а вообще непонятно чего — это хуже смерти. Беларусь в своих мотивациях не копалась, умер — и умер. А вот о том, как сильно это повлияло на Миру и на их отношения, задуматься пришлось. Мира скрытная, по ее холодному бесстрастному лицу сложно что-то понять, хотя Алеся и стоит на порядок ближе к ней, чем кто-либо еще. Сразу после была растерянность, недоверие, а потом — как ледяной заслон. Да такой, что рядом быть уже тяжело. Ощущение чужой боли, обиды, гнева и бессилия давит, как лавина. Мира всегда была немного бесстрастной, ироничной и не слишком смешливой. Но после смерти Гилберта все ее еще более редкие улыбки приобрели вымученную остроту и горечь. А еще из ее дома потихоньку исчезли почти все вещи мужа. Возможно, Мира просто их куда-то перенесла, чтобы меньше вспоминать. Только на каминной полке осталась старая черно-белая фотография. Конец двадцатого века для самой Алеси прошел очень бурно, деятельно и отчасти даже интересно. Для Миры, как подозревала Беларусь, он прошел как в тумане. Иначе бы и прошел совсем по-другому. Сестру за то десятилетие она видела хорошо, если пару раз в год, не считая официальных встреч, на которых она тоже далеко не всегда появлялась. Что бы там между ними двоими не было в прошлом или настоящем, о сестре Алеся все же беспокоилась, да и скучала отчасти. Конечно, одиночество для персонификаций не новость и вполне себе норма существования, но Мира всегда мыслила очень альтернативно, а в таком состоянии наделать бед — раз плюнуть. Лет через десять все вроде бы выправилось, Мира снова стала невероятно деятельной и даже вроде бы не более мрачной и жесткой, чем была. Но Алеся чувствовала ее внутреннее отчуждение как никто другой. Даже к самому старшему брату пробовала обратиться, но кроме совета просто ждать ничего внятного не получила. Поэтому сейчас, стоя на пороге дома, который она могла бы назвать родным, Алеся мялась. Она не хотела признаваться себе, что просто опасается снова входить в этот одинокий огромный дом, смотреть на сдержанную, холодную сестру и мечтать поскорее уйти. Интересно, а Мира замечала ее отторжение? Или ей уже настолько все равно? Тем не менее, дела сами себя не сделают, да и такая сестра лучше, чем вообще никакая. Алеся, глубоко вдохнув, уже собиралась открыть дверь и войти, но та распахнулась сама. Обнаружившаяся за ней Мира резко дернула головой, предлагая этим жестом наконец уже зайти и не тянуть. Что-то в ней было неправильно. — Все в порядке? — не удержалась Алеся, идя за сестрой по длинному коридору в гостиную. — Да. А что такое? — чуть приподняла в удивлении одну бровь Россия. Прежде, чем Беларусь успела как-то оправдать свой порыв, наверху деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, раздались тихие, но все же различимые для острого слуха Алеси шаги. Человеческие. В доме, где уже без малого двадцать лет не находилось никого, кроме них двоих. — Кстати, я хочу тебя кое с кем познакомить…