Четыре

— Прошло достаточно времени, я хочу, чтобы Пруссия вернулся и жил в моем доме, — Германия нахмурился, нервно постукивая по столешнице указательным пальцем. Перед ним лежал уже полностью составленный договор. — Я не прошу вернуть территории. — Нет, — Россия доброжелательно улыбнулся и пододвинул лист бумаги обратно к Германии. Переговоры длились вот уже четвертый час, а Германия ни на шаг не приблизился к задуманному. Его начинало раздражать упрямство России — ничего сверхъестественного Людвиг не требовал, но даже самую малость Брагинский отказывался выполнять. Соглашение с остальными странами было уже составлено, оставался всего шаг. Один маленький, незначительный шаг. Германия со всей силы ударил кулаком по столу. — Мне надо подумать, — он резко встал. Так, что стул, на котором он до этого сидел, отъехал назад и, качнувшись, с громким стуком упал на пол. — Чаю? — Брагинский буквально лучился вежливостью и вниманием. Людвиг окинул его рассерженным взглядом и, качнув головой, вышел из комнаты. Ему не нужен был чай. Ему было не нужно ничего, что мог бы дать Россия, кроме одного. И этот один в данный момент стоял за дверью, будто караулил брата. — Эй, Запад, — Германия резко выпрямился и посмотрел в глаза Гилберту. Он боялся увидеть там понимание. Не хотел видеть сочувствие. Казалось, брат умел читать мысли. — Пойдем. Тебе стоит выпить, — и потянул младшего за руку куда-то вглубь огромного особняка. Байльшмидт готовился к разговору с братом второй год. Ему надо было как-то признаться, как-то объяснить свое решение. Он исписал три или четыре пачки бумаги, составляя речь, но дальше тянуть было невозможно. Когда за братьями закрылась дверь, Гилберт отошел к бару и открыл две бутылки привезенного Германией пива. То, которое готовил Россия, можно было употреблять крайне редко, да и то вкус казался отвратительным. — В общем, не надо этого, — протянув пиво Западу, Байльшмидт рухнул в кресло и закинул ногу на ногу, придавая лицу крайне нахальное и уверенное выражение. — Чего не надо? — осторожно поинтересовался Людвиг, не совсем понимая, о чем говорит Пруссия. — Не надо этого договора. Тебе ведь все равно это припомнят, — Гилберт качнулся вперед и заговорщицки поманил брата к себе. — У меня есть план! Планы Пруссии всегда заканчивались какой-нибудь заварушкой. Войной, революцией, свержением власти. Германия прекрасно об этом знал и, честно говоря, опасался этих планов. — Я сам приду к тебе! — громким шепотом победно провозгласил Пруссия. — Сам? — Людвиг даже поперхнулся. Откашлявшись, он с недоверием посмотрел на Гилберта. — Ну да, сам! Или ты забыл, что я не просто там мирный аристократичный червяк? Я величайшая страна! Величайший воитель! — кажется, Байльшмидта понесло. Чем дольше он жил у России, тем чаще вспоминал прошлое и тем красочнее рассказывал любому, пожелавшему слушать, в каких битвах он участвовал. — Хорошо. А как ты собираешься это сделать? — Германия Пруссии не верил, но узнать, о чем думал брат, было действительно важно. — Я покорю Россию, поставлю его на колени, унижу прилюдно, захвачу! А там и весь мир склонится перед нами! Представляешь? — в глазах Гилберта загорелся огонь, а это значило, что его пора немного прервать. — А если не получится? — Людвиг почти не чувствовал вкус пива, представляя, что сделает Иван, если узнает о планах Пруссии. — Тогда...ну, тогда я выжду и уж точно овладею им! — Людвиг понял, что спорить бесполезно. — Хорошо. Тогда...я жду от тебя вестей, — Германия поднялся, собираясь уходить. Ему следовало крепко обдумать идею Пруссии, обмозговать, найти слабые стороны и привести в порядок. — Только не лезь больше так напрямую, как ты любишь. С ним это не пройдет, — нахмурился Пруссия, придержав брата у входа. — Запад. — Да? — Я тебя люблю, — Гилберт улыбнулся и похлопал Германию по плечу. Ему почему-то доставляло огромное удовольствие думать об этом сильном мужчине, как о своем младшем брате, любимом детище. Выходя из особняка, Людвиг наткнулся на Россию. Тот что-то делал в саду, кажется, ухаживал за огородом. — Забудь о договоре пока, — отчеканил Германия в спину России. Тот, даже не обернувшись, махнул рукой, давая знать, что услышал слова Людвига. Он не хотел поворачиваться к Германии лицом — тот был слишком проницательным и наверняка бы догадался, что Брагинский слышал весь их разговор. Он не подслушивал под дверью, но скрытый жучок в комнате дал возможность узнать о каждом произнесенном слове. Другое дело, что ничего из сказанного не стало сюрпризом. Пруссия при каждой их встрече обещал Ивану страшные муки, скорую гибель и разрушительную войну. Россия был не настолько глуп, чтобы бояться угроз собственного пленного. — Ты все слышал? — Пруссия стоял, прислонившись плечом к косяку, и внимательно следил за каждым движением России. За четыре года он привык, что от Брагинского нельзя скрыться, Брагинскому нельзя солгать и Брагинского нельзя обвести вокруг пальца. — Да, конечно, — Ваня смахнул челку со лба и поправил шарф. Лопату он отбросил в сторону, видимо, решив закончить с делом чуть позже. — И что скажешь? — Россию ужасно смешила привычка Пруссии ощетиниваться на любое замечание. Эта ершистость и отказ смириться, видимо, и позволили неугомонному немцу выжить так долго, не имея за душой ничего, будучи в полной зависимости от другого. — Хочу на это посмотреть! — и мягким, плавным шагом направился к Гилберту. Они оба знали, что их война, скрытая тяжелыми шторами и запертая на тысячу замков, не закончится никогда. Вот только каждый верил, что ни за что не проиграет. Гилберт развернулся и быстрым шагом направился к себе в комнату. Спину он держал прямо, такой напряженный, что можно было подумать, он повернулся спиной к злейшему врагу. Иван немного задержался, ополоснувшись по дороге из стоявшей у входа бочки с водой — на дворе стояли на удивление теплые дни. Когда он вошел в комнату, Пруссия уже вновь сидел в кресло и медленно пил пиво. Их игра в «догонялки» длилась уже несколько лет, но почему-то так и не наскучила ни одному из них. — Я в душ, — ласково улыбнулся Ваня и, скинув рубашку на пол, прошел дальше. Гилберт выдохнул и немного зарделся. Ему никогда даже в голову не могло прийти, что такое простое действие, как снятие рубашки могло произвести на него такой эффект. В конце концов, они с Германией за свою жизнь насмотрелись столько всяких извращений, сколько другим и не снилось. Брагинский стоял под струями горячей воды, закрыв глаза, и мурлыкал себе под нос какой-то простой мотивчик, когда вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. — Что-то случилось? — не открывая глаз, спросил он. Стало удивительно жарко и немного трудно дышать. — Нет, ничего, — бархатный голос Гилберта окатил его с головы до ног, укутывая в странный горячий кокон. Рука сама собой скользнула вниз, провоцируя смотрящего. Брагинский прислонился спиной к стене и выключил душ, он прекрасно знал, что Гилберт не выдержит долго, он специально поторапливал его только им двоим знакомыми до боли движениями. Прохладный воздух указал на то, что времени потребовалось даже меньше, чем предполагал Россия. Сегодня ему хотелось одуряющей нежности, сковывающей сладости и притяжения. Такого тонкого и вяжущего язык притяжения. От мягкого жара во рту Байльшмидта хотелось кричать, от его провокационно-медленных движений рваться навстречу, сминая к черту все на своем пути. Брагинскому нравилось держать Пруссию за волосы, устанавливать свой ритм, входить так глубоко, что Гилберт начинал задыхаться и кашлять. — Может, ты и хотел бы поставить меня на колени, но сейчас на коленях стоишь именно ты, — усмехнувшись, поддел Гилберта Россия и, толкнув коленом в плечо, опрокинул на пол. Ершистый Пруссия тут же вскочил на ноги и, задыхаясь от возмущения, попытался высказать все, что думал о наглом России. — А ещё у тебя на губах белые потеки, — шепнул Россия, приблизившись слишком быстро и лизнув Пруссию в правый уголок губ. Им не хватало времени ночью, не хватало утром. Иногда Гилберт размышлял, когда же Россия успевал заниматься своими делами, но не находил ответа. Темные круги под глазами Брагинского были всегда, сколько он себя помнил, поэтому это не вызывало подозрений, а Россия не собирался признаваться, что почти не спит, в спешке улаживает свои дела и именно поэтому находится не на вершине мира, а где-то в середине. Брагинский никогда в жизни не показал бы Пруссии отчеты, сдаваемые боссу из-за невовремя выполненной работы. Только от этого хотелось ещё крепче сжимать Пруссию в объятиях, чтобы тот вскрикивал от боли. И разрывать его, заставляя умолять о пощаде. Все эти ночи, проведенные рядом, укусы и кровоподтеки на теле Гилберта, стоили целого мира, пусть даже ещё не захваченного, но почти сдавшегося. — Ты меня любишь? — тихо шепчет Россия каждую ночь. — Нет, я тебя не люблю, — упрямо бормочет Пруссия. И, дождавшись, когда дыхание Брагинского выровняется и тот уснет, добавляет. — Ванечка.