Четыре

Ещё полгода пролетели для Гилберта практически незаметно. Время от времени приходил Людвиг, иногда заглядывал Родерих. Один раз даже пришла Эржбета, но после попытки высмеять «неудачника Гила», была им же выгнана взашей, после чего ни под каким предлогом не пускалась обратно. — И смотри, чтобы я её больше не видел! Хуже горькой редьки надоела, честное слово! — Брагинский на это почему-то весело смеялся. Пруссия никак не мог понять, что такого необычного в его словах — он ведь прекрасно видел, что у России с его младшей сестрой примерно такие же отношения, как у него с Венгрией. А Ваня предусмотрительно молчал, предчувствуя волны возмущения, но ему ужасно нравилось, что Гилберт со временем, сам того не замечая, начал использовать русские выражения. Это значило, что они становились ближе, как-будто и правда могли подружиться. — Я тебе горячий чай принес. С малиной, — ласково улыбаясь, сказал Россия, входя в комнату Гилберта. В руках он держал поднос и поэтому закрыл за собой дверь ногой. Со стороны это смотрелось немного комично, особенно то, с каким усердием Иван пытался не разлить чай. Так не ухаживают за врагами, так лечат любимых. Пруссия был ему очень благодарен, но никогда не показал бы этого из великой и неповторимой вредности. — Отвратительно, — прошипел он хрипло, так как простуда мало того что вот уже неделю держала его в постели, так ещё последние три дня горло болело так, что хотелось лезть на стенку. Пруссия ненавидел болеть от всей души, но у России иначе не получалось — климат. Холод стоял даже в доме, даже рядом с печкой ноги мерзли, хотелось все время лежать в кровати, укрывшись одеялом. А ещё лучше как можно скорее свалить подальше, к морю, к теплу. — Все равно придется пить, — как-то даже грустно ответил Иван, присаживаясь на край кровати. — А иначе хуже может стать. Что я тогда твоему брату скажу? Зараза. Знал ведь, куда надавить. Всегда знал, где задеть, чтобы получить желаемое и без зазрения совести этим пользовался. Спустя пару дней, когда простуда отпустила горло, но все ещё не выпускала из постели, Гилберт начал психовать. От бездействия, от скуки, от того что чертов-мать-его-Россия не пускал к нему никого. Совсем никого. Даже своих вечных прибалтов заставлял держаться подальше. Может, он так заботился о них, а может и о Пруссии, но легче от этого не становилось. К вечеру Байльшмидт накрутил себя до такой степени, что как только открылась дверь, он запустил в проем кувшином с водой. По чести сказать, воды там оставалось немного — пить хотелось невероятно, но выместить злость было просто необходимо. — Сдохни! — рявкнул он и снова укрылся одеялом. На душе стало полегче. Отпустило, можно сказать. Брагинский сделал пару шагов вперед, не переставая улыбаться, поставил поднос с намокшей едой на прикроватный столик и повернулся к Пруссии. — Тебе что-то не нравится? — да, Гилберту не понравился голос Брагинского. Дрожащие нотки, будто тот еле-еле сдерживал себя. Может, чтобы не заплакать? Эта идея показалась Пруссии гениально-смешной. Брагинский и заплакать никак не хотели умещаться в одно предложение, а от этого только больше веселили. — Гил? — а вот этого он не выдержал. Панибратского обращения. Краткого имени, по которому к нему обращался только Запад. — Да! — он вскочил с кровати, оставив одеяло, замахнулся на Брагинского с отчетливым ощущением отчаянной решимости. Все произошло меньше чем за секунду. Раз — и все. Иван перехватил его руку и заломил за спину, роняя немца на кровать, вжимая в пуховую перину, до хруста костей выворачивая суставы и надавливая коленом на поясницу. Брагинский, кажется, вышел из себя и от души хлестнул краном по спине Пруссии. Тот вскрикнул, не ожидая резкой, тупой боли, проскочившей вдоль от шеи вниз. Эта боль разрывала на части, не желая концентрироваться в одном месте, она захлестывала все тело. Гилберт забился, словно пойманная в клетку птица, отпинываясь, рыча, свободной рукой пытаясь достать до России. Но Иван, кажется, предугадывал каждое его движение, он не отпускал, но и не фиксировал, будто кот, играющий со своей добычей. — Так что тебе не нравится? — даже не запыхался, будто все это время просто просидел рядом, наблюдая. Гилберт дышал ненавистью, излучал её каждой частичкой своей души. Наладившееся перемирие треснуло по всем швам, словно разбитое зеркало пошло трещинами и зазвенело, рушась на осколки. — Все! — Пруссия схватился за шею, когда Иван вдруг накинул на него свой шарф, медленно затягивая его, мешая дышать, оставляя лишь сухой, как песок воздух, дикое давление от попыток вздохнуть и злое смирение. Пруссия сейчас согласился бы сдохнуть. Все было легче, чем терпеть вечное унижение. — Так и подохнешь один! Никем не любимый! Брагинский замер на пару секунд, будто задетый его словами, а затем осторожно отпустил шарф, отошел на пару шагов от кровати и непривычно-холодно приказным тоном произнес: — Вставай. Одевайся, — у вечно несогласного Гилберта почему-то не возникло даже мысли ослушаться. Он откинул шарф в сторону, закашлявшись в подушку, осторожно выпрямил руку и почти вскрикнул, почувствовав резкую боль в плече — наверняка вывихнул. Подняться с кровати у него ещё хватило сил, а потом болезнь взяла свое и когда он потянулся за одеждой, дикая слабость в ногах подкосила его. Он упал прямо на кровать и с вызовом уставился на Брагинского. Тот хмыкнул и резко склонился, приблизившись так близко, что Пруссия умудрился разглядеть у него над бровью маленький шрам, побелевший от времени, пару свежих царапин рядом с ухом и пушинку, застрявшую в волосах. Гилберт механическим движением, не совсем понимая, что он делает, протянул руку и достал эту пушинку, сжал её в кулаке. Со стороны могло показать, что он просто погладил Россию по щеке. А тот, будто вновь надевая маску, улыбнулся так нежно-преданно, что Гилберт никогда бы не поверил, что этот человек способен на жестокость. — Шарф. Отдай, — отрывистым, лающим каким-то тоном. Байльшмидт нахмурился, смущенный такой резкой переменой, из-за чего набычился и резко дернув из-под себя любимую тряпку Ивана, протянул ему. — Забирай. Говна не жалко, — он честно думал, что сейчас схлопочет пощечину. Он ждал этой пощечины, будто она могла что-то изменить, как волшебная фея, вернуть время на пару минут назад. Когда за Россией захлопнулась дверь, Гилберт понял, что пощечины не будет.