Блики сонного песка

      Бездумное, обезволенное тело всякий раз предавало меня, и от этого чисто механического приятного ощущения меня переполняла злость… Было омерзительно от его рук, тяжести тела, звука дыхания, запаха пота, и потому, припомнив все это, еще недавно испытанное, против желания запечатленное, сейчас я вслепую нащупал длинную отвертку слева, у самой стены узкого темного коридора с наполовину оторванными блекло-коричневыми обоями. Мать за моей спиной, у дутой входной двери, обесцвечивалась, словно растворялась, как и практически всегда, когда тон его становится грознее, раздраженнее.       Он двигался вперед. Меня выше, сильнее. Сам не знаю, как, заведя руку за его затылок, сумел заставить затеряться отвертку в его поле зрения, проскользнуть сквозь него в мгновение ока. В момент, когда я незримо для него замахнулся, по-прежнему тлеющий от его яростного взора, я заметил, что пальцы его дернулись в сторону молотка, лежащего тут же, в завалах из старой мебели и пакетов с ненужной одеждой, накопляемой поколениями ещё с советских времен. Впервые в жизни я оказался быстрее.       Удар.       Отвертка вошла не глубоко, но какой-то важный для организма барьер точно преодолела — я ощутил это ладонью, крепко сжимающей рифленую резиновую рукоять. На всякий случай, а может, опьяненный победой, я повторил достижение ещё пару раз. Колосс, в тени которого год за день теряли невинные люди, медленно рухнул на кафель. Я победил?.. Или же зря поддался эмоциям, просившимся наружу столько мучительных лет…       Мать стояла, не дыша, не моргая, точно реалистичное, чуть присыпанное пылью изваяние. Рука моя дернулась отбросить оружие защиты, несмотря на нападение, прочь, но мозг остановил ее; отвертка отправилась за пояс джинсов. Взяв тучную тушу под руки, я попытался сдвинуть ее с места — вышло не очень. Перехватил за запястья, шире моих раза в два, — и процесс пошел. Под зловещий непрестанный шорох я тащил тело по длинному коридору обратно, в глубь темной квартиры, за угол, к старой, облупленной открытой желтой кухонной двери. Мать подобно призраку двигалась следом, лишенная свободы уйти. Раньше надо было бежать, еще в моем детстве, детей с собой прихватив…       У двери кухни я тяжело уронил громадные руки, с кряхтением опрокинул напольный морозильник на бок, открыл его дверь и запинал тело на обмороженный металл. Дверь хотелось закрыть, но спокойнее было видеть, знать, что контролирую ситуацию…       Мать, ватно плывя, добралась до самовольно покинувшего кухню маленького квадратного столика, опустилась на стул, сминая одной рукой вторую. Напротив кухни, позади меня, щелкнула дверная ручка: из комнаты стрелой к отцу рванул брат, высокий, худой, долговязый, будто соломенный человек, и, упав перед морозильником на колени, в ужасе уставился за его бледное, уже не пугающее меня лицо. Кровь пропитывала лед, расползалась по нему медово, неторопливо. Я сунул руку в электрический холод, сжал шею заклятого врага, но не чтобы еще раз ощутить вкус победы, лишь проверил пульс. Слабый, но, увы, он был, и это все усложняло до невозможного…       — Нужно куда-то отвезти его… — разлепила бледные губы мать (все присутствующие узнали о слабом сердцебиении в миг, когда это стало известно мне). — Он никому не расскажет…       Брат, точно сошедший с ума за минуту, в дрожащих руках держал миску риса, смешанного с зеленью, да вилку — и последней тыкался в сомкнутые губы отца, пытаясь поместить «живительную» пищу тому в рот. Раздражало. Но не мешало. Ожидаемо. Пускай.       — Нужно закончить дело и избавиться от тела, — повернул я голову к матери, единственной, кого нужно и можно было убеждать сейчас. — Считаешь, он просто встанет, отряхнется и, «поняв намек», решит жить где-нибудь еще, оставит нас в покое? Если его отпустить, он донесет на меня, и тогда жизнь станет еще худшим адом, чем прежде.       Внешне уверенный, говорящий это, я чувствовал, как отступают психопатические тучи, как возвращается эмоциональная синхронизация с человечеством. Чем дольше я глядел на это ненавистное, знакомое с рождения лицо, тем глубже проваливался в чужие мысли, чувства, воспоминания. Тело в холодильнике с каждой секундой теряло сходство с малоподъемным мясным мешком и наполнялось разъедающей меня человечностью…       …Мать не знает, что он делал со мной… не понимает… Но если б всегда была в курсе, что делала бы?.. Ее вечная привычка стоять где-то в стороне, помалкивать и затыкать рты нам, своим детям; брат, лебезящий пред тем, кто чуть не сломал его матери пальцы, а самому ему однажды проломил голову; сейчас они в считанных шагах от меня, но я по-прежнему ощущаю себя единственным, кто готов с ним бороться…