There for you

I'll be there for you When you're screaming but they only hear you whisper

      Всем нужен человек, которому можно довериться на все сто процентов. Человек, к которому ты не побоишься повернуться спиной, потому что знаешь, что ножа в ней точно не окажется.       Особенно в этом мире, жестоком и коварном, где на каждом шагу тебя может поджидать чудовище, что вмиг закончит твою жизнь, или даже простой человек, который, даже глазом не моргнув, свернёт тебе шею.       У Геральта такого человека нет. По крайней мере, он в этом уверен.       Геральт, привыкший к людской жестокости, людей не боится совсем. Ну, что они ему сделать могут? Камнями закидать? Переживёт. Назвать выродком, который лучше бы на свет не появлялся? Геральт и сам это знает.       Чудовищ ведьмак иногда боится, но злиться на них, как люди на него, не может — знает, что они лишь животными инстинктами руководствуются (ну, по большей части). Так что злиться на вампира низшего сословия, который с голодухи съел пару мужчин, — это просто бессмысленно. Ровно так же, как кричать на собаку, которую морили голодом неделю, за то, что она курицу задушила ради пропитания.       Геральт, вообще-то, долго может размышлять о том, как жизнь простого нелюдимого ведьмака нелегка, но его собственное состояние уже начинает напрягать. Кругом темнота, а из звуков — лишь его собственное дыхание. Ну, уже хоть какой-то показатель того, что он жив.       Как он здесь оказался (и где, собственно, здесь) ведьмак не имеет ни малейшего понятия, а из воспоминаний — лишь то, что он ведьмак, что в школе ведьмачьей обучался да какая-то информация о старых друзьях, ныне почивших. Вопрос о том, какого чёрта происходит конкретно сейчас, остаётся открытым.       Он едва находит в себе силы для того, чтобы открыть глаза. Чувствует: под спиной не голая земля и не трава, а вполне себе мягкое ложе. Может, был ранен и в лазарет пришёл? Тело отзывается болью, особенно — голова. Болит так, будто ему с огромной высоты на неё наковальню скинули, а сверху ещё несколько сотен раз ударили тяжеленным молотом.       Геральт осматривается вокруг. Никого. Ни единой души даже, если верить волчьему слуху, поблизости. Но шатёр, очевидно, лекарский — кругом снадобья и травы разные.       С тем, где он находится сейчас, Белый волк разобрался, но ответа на вопрос о том, как он сюда попал, он ещё не нашёл. Сам пришёл в изнеможении и лекарей себя лечить заставил? Нашёл кто и подсобил?       Первый вариант звучит гораздо более правдоподобно, ведь ведьмаку вряд ли кто-нибудь стал помогать — их никто не любит, это Геральт помнит чётко и ясно.       Слышатся какие-то звуки. Голоса. Ведьмак напрягается.       — Не советую к нему сейчас заходить, он ещё слишком слаб, — негромко произносит мужской голос, но другой тут же ему возражает:       — Я должен его увидеть! Должен знать, что с ним всё в порядке! — восклицает как-то надрывно, будто у него лежит здесь любовь всей его жизни. Геральт расслабляется. Его тревожить в ближайшее время вряд ли кто-то осмелится.       — Тогда будьте осторожны. Он может быть опасен.       — Для кого угодно, но не для меня, — голос второго звучит уже веселее, и ведьмаку даже практически жаль, что он не обзавёлся каким-нибудь спутником, который следовал бы за ним по пятам и скрашивал его одиночество.       Хотя кто в здравом уме будет таскаться за ведьмаком?       — Геральт! — ведьмак вновь распахивает глаза, когда слышит своё имя. Ворвавшийся в его шатёр человек выглядит взволнованным, но каким-то радостным. Вопросов всё больше, а ответов всё нет. — Ты чёртов придурок, Геральт! Я говорил тебе — нет, я умолял тебя — быть осторожнее, но нет, ты же не умеешь, ты же ведьмак, который не боится ничего!.. Я не могу так больше, Геральт, не могу. Всё. Ещё хоть раз ты подвергнешь себя такой опасности, и я уйду, точно уйду. А то я с тобой точно раньше времени поседею.       А что, собственно, происходит, хочется спросить Геральту. Какого чёрта этот юноша орёт на него, говорит, что уйдёт? Кто он вообще такой?       — Ну чего ты смотришь на меня с таким сложным лицом? — загадочный незнакомец говорит уже тише, мягче, словно пытается успокоить разъярённого хищного зверя, однако ни враждебности, ни страха в его голосе и взгляде нет: напротив, этот юноша ближе подходит, садится рядом и осторожно касается ладони ведьмака.       Рука у него тёплая, думается Геральту, приятная. Белый волк смотрит всё так же непонимающе и не знает, что сказать; разглядывает человека и только сейчас замечает висящую на ремне лютню за его спиной. Юноша этот, должно быть, менестрель. Ну, хоть какая-то ясность, и на том спасибо.       — Я в порядке, не переживай, — вылетает из уст ведьмака как-то само собой, что он сам диву даётся. Хочется задать простой и вполне закономерный вопрос: а ты, собственно, кто? Но Геральт не хочет показывать, что что-то не так, отсутствие памяти ему кажется непозволительной слабостью, которую раскрывать ни перед кем нельзя. Людям доверять нельзя. Доверять вообще только себе можно, поэтому ведьмак принимает решение делать вид, что всё в порядке, что он помнит всё. Ведь мало ли, что можно ожидать от этого менестреля.       — Хорошо, — тот кивает и улыбается мягко, пальцами поглаживает руку Геральта и недоумевающе на их ладони косится, будто удивлён, что ему позволяют так прикасаться. — Но всё равно отдохни ещё хотя бы день. Я буду рядом.       Вопреки своим словам, юноша поднимается с места и покидает шатёр. Видимо, будет рядом, но не слишком. Геральт своим мыслям усмехается и чувствует, как тепло, исходившее от чужой ладони, медленно его покидает. Ведьмак снова проваливается в чуткий сон, при этом не переставая гадать о том, кто такой этот менестрель, почему он о нём так беспокоится и почему обещал уйти, если ситуация повторится.       В голову взбредает совершенно безумная мысль о том, что юноша этот — его спутник. Тот самый, которым Геральту иногда хотелось обзавестись.       Но кто, чёрт возьми, в здравом уме будет таскаться за ведьмаком?       Менестрель этот ещё несколько раз приходит. Снова руки Геральта касается и болтает о чём-то совершенно бессмысленном. Белый волк пропускает мимо ушей большую долю его слов, предпочитая фильтровать не несущие совершенно никакой смысловой нагрузки разговоры. Но он всё-таки улавливает, как юноша в очередной раз ему угрожает, что точно уйдёт, обязательно уйдёт, если ведьмак снова так же бездумно кинется в бой.       И Геральту, кажется, впервые хочется, чтобы его не оставляли в покое, чтобы менестрель от него действительно не уходил. Забота о нём ему кажется бессмысленной и бесполезной — нет, ну в самом деле, он же ведьмак, чего ему будет? Но беспокойство со стороны юноши ему будто бы даже приятно.       Геральту хочется ему доверять.       Снова он просыпается уже ближе к полуночи и чувствует, что рядом кто-то есть. Ведьмак открывает глаза и видит всё того же менестреля: тот, клубочком свернувшись, как домашний кот, лежит на кровати рядом с Геральтом и, судя по его ровному дыханию, спит. Белый волк совсем недоумевает. Неужели не боится, неужели доверяет? Странный он, этот человек, думается ведьмаку.       Этой ночью Геральт больше не смыкает глаз: он думает. Думает и разглядывает юношу, пытаясь понять, где же он умудрился подхватить заразу в виде жутко заботливого менестреля.       — Доброе утро, Геральт, — человек, только что проснувшийся, зевает и сонно смотрит на ведьмака, едва приподнимает уголки губ в улыбке, чем вызывает в Белом волке какие-то странные чувства. — Как себя чувствуешь?       — Уже лучше, — ведьмак выдыхает и поднимается с места. Что с этим юношей делать: брать с собой или оставить — хер бы знал. Но тот, будто мысли умея читать, Геральту особо выбора не оставляет:       — Куда дальше? — спрашивает он и тоже с кровати встаёт, волосы на своей голове ерошит и оттого ещё более забавно и притягательно выглядит. — О, нет, ничего не говори, я знаю! Предлагаю наведаться в Рудник. Я слышал, что у них там баргесты завелись и людей уже пожрали немерено.       — Как скажешь, — Геральт совершенно безразлично пожимает плечами. Ему, в принципе, совершенно без разницы, куда с этим менестрелем ехать. Не потому, что он с ним хоть на край света, хоть в огонь, хоть в воду, а потому, что для него сейчас главное — восстановить свою память и расставить наконец все точки над и.       — Чего? — юноша, в свою очередь, на пятках к ведьмаку разворачивается, хлопает глазами удивлённо, и Белый волк недоумевает. Что он не так сказал?       — Чего? — эхом вопрошает Геральт, и менестрель почему-то улыбается:       — Ты так просто согласился, даже спорить не стал. Мы столько лет вместе, но такое случилось впервые. Ты часом не заболел?       Вместе. Ведьмак цепляется почему-то только за это слово. Вместе. Вместе.       …Вместе?       Да нет, быть такого не может. Нет-нет-нет, это уже совсем какой-то бред сивой кобылы. Не может же быть так, что менестрель этот — его… парень.       Геральт ловит себя на том, что смотрит в одну точку, пытаясь обработать полученную информацию. Ладно ещё он сам, быть может, дал слабину и позволил какому-то мальчишке в своё сердце забраться и там с удобством устроиться, но чтобы кто-то любил его и согласился быть с ним… Вот это уже действительно на правду мало похоже.       — Не вижу смысла спорить, — Белый волк пересиливает себя и, выбравшись из запутанной паутины собственных мыслей, безразлично пожимает плечом, — баргесты — дело серьёзное.       Путь до Рудника долгий и занимает не один день. Но менестрель почему-то не жалуется, слова против не говорит, а просто следует за Геральтом и поёт песни… про него.       Ведьмак снова недоумевает, но слушает. Слушает эти песни, в которых юноша поёт про его похождения, выставляя его храбрым и отважным, а порой даже благородным — совершенно не таким, каким Геральта считают другие люди. Это странно, странно и непонятно для привыкшего к людской неприязни ведьмака.       — Всё в порядке? — менестрель пододвигается чуточку ближе, прижимает к себе лютню, словно её вот-вот отберут, и смотрит Белому волку в глаза как-то обеспокоенно. — Выглядишь грустным.       — Я? — Геральт усмехается, поворачивается набок, оказываясь к юноше очень близко. Тот будто бы даже дыхание задерживает, но не отстраняется, и взгляд у него почему-то преданный, тёплый. — Всё в полном порядке.       И ведьмак практически не лжёт: если не учитывать того, что он не помнит ни хрена, всё просто замечательно.       — Хорошо, — менестрель улыбается, и в лесу от этой улыбки будто светлее становится, — спокойной ночи, Геральт.       Ведьмак не отвечает — прикрывает глаза, протягивает руку и своего человека обнимает. Обнимает так же бережно, как тот — лютню, и расслабляется, проваливаясь в сон.       Рядом с этим юношей ему спокойно, будто он действительно наконец нашёл того, кому можно довериться, не боясь получить нож в спину.       Геральту кажется, что он впервые в своей жизни смог кого-то полюбить.       На улицах деревни, в которую они прибывают, ни единой души: все жители словно вымерли. Ну, или попрятались по своим домам, испугавшись перспективы быть съеденными.       — Лютик, не думал, что когда-нибудь увижу тебя здесь вновь, — в таверне менестреля приветливо встречает какой-то мужчина, даже обнимает его. А Геральт из реальности выпадает на несколько минут.       Так его Лютик зовут.       Теперь ведьмак хотя бы знает имя своего… спутника.       В памяти от этого осознания всплывают какие-то непонятные урывки воспоминаний. В каждом присутствует этот самый Лютик, но чувства они вызывают почему-то отрицательные. И это Геральта — самую малость, конечно — пугает.       — Мы не знаем, что с этим делать, — доносится до слуха ведьмака, и он заставляет себя отбросить все лишние мысли, — ведьмак, сколько хочешь заплачу, но спаси нас, молю.       Геральт молчит, но кивком головы даёт понять, что за дело он берётся. Не зря же они с Лютиком, всё-таки, сюда приехали.       — Я иду с тобой, — решительно заявляет менестрель, и ведьмак качает головой:       — Лютик, нет, — он не может подвергать своего человека такой опасности, нет, ни в коем случае.       — Лютик, да, — с нажимом парирует юноша. Геральт вздыхает очень тяжело и смотрит на Лютика слишком серьёзно, надеясь, что хотя бы взглядом сможет его убедить.       Но менестрелю хоть бы хны! Смотрит ответно ведьмаку в глаза и даже бровью не ведёт.       — Я сказал нет. Я не возьму тебя на такое опасное задание, — Белый волк говорит негромко, но все присутствующие в трактире люди всё равно на них с Лютиком косятся. Это вам не представление, уроды, а самый настоящий конфликт интересов.       — До этого же брал! — всплёскивает руками юноша, и Геральту хочется врезать самому себе. Да посильнее. Неужели он каждый раз подвергает его такой опасности? Да как так можно вообще?!       — До того брал, а сейчас не беру, — ведьмак смотрит слишком серьёзно и ладонь Лютику на плечо кладёт. — Лютик, я всё сказал, я не возьму тебя с собой, потому что не прощу себе, если с тобой что-то случится. Сиди на жопе ровно и жди меня.       Менестрель открывает рот, будто хочет что-то сказать, но после его захлопывает и хмурится не то возмущённо, не то слишком поражённо.       Геральт уже собирается развернуться и уйти, но Лютик его останавливает: обнимает крепко, что есть сил, и будто бы отказывается ведьмака отпускать.       — Будь осторожен, пожалуйста.       И Геральт будет осторожен. Обязательно. Ради Лютика будет.       Воспоминания, взбредающие в голову во время битвы с баргестами, очень ему мешают. Снова какие-то непонятные урывки, которые в единую картину складываться почему-то отказываются: вот Геральт на Лютика кричит, посылает куда подальше. Но причины этому срыву он не помнит. Помнит только крайне расстроенное лицо менестреля и тихое «до встречи», произнесённое таким тоном, будто ни в какую встречу он уже не верит.       Поддаваться невесёлым мыслям, когда тебя окружает толпа совсем не простых собак, — идея такая себе, но Геральт почему-то прогнать всплывающие в голове моменты не может. Надо вспомнить. Надо вспомнить всё, потому что этот непонятный пробел в его памяти Белого волка слишком напрягает. Он знает, что упускает что-то важное, но что именно — не имеет ни малейшего понятия.       — Ты обещал, что будешь осторожен! — Лютик кричит на него, и в ведьмаке даже просыпается непонятное и давно уже забытое чувство вины. А ещё страха. Потому что человек обещал, что уйдёт от него, если подобное повторится.       — Я и был, — Геральт безразлично пожимает плечами, — но ты когда-нибудь бился со сворой баргест? Это не так-то просто, так что скажи спасибо, что я вообще живой вернулся.       Лютик зол, Лютик зол и возмущён — это невооруженным глазом видно. Но он молчит, заставляет Белого волка сесть на кровать в их комнате и сам садится напротив, роется в сумке с вещами Геральта и принимается обрабатывать все раны на лице и руках ведьмака. Он выглядит очень сосредоточенным, серьёзным, но в глазах проглядывается сильное и самое что ни на есть искреннее беспокойство.       Ведьмак не выдерживает: осторожно отнимает руки Лютика от себя и, совсем немного подавшись вперёд, целует. Менестрель заметно колеблется, будто не знает, как вообще на подобное проявление любви нужно реагировать, и Геральту уже страшно становится: сделал что-то не то? А что, если он вообще неправильно всё понял, и это «вместе» означало совсем не то?       Лютик, хоть и запоздало, отвечает на поцелуй, ладонь кладёт на щёку ведьмака и большим пальцем как-то слишком нежно оглаживает скулу, но при этом умудряется не коснуться глубокой царапины на ней же.       — Ты же помнишь, что я люблю тебя? — произносит Геральт совсем тихо, так, что даже сидящий в нескольких сантиметрах Лютик едва может различить его слова. Он смотрит на ведьмака так, будто нет, не помнит, будто слышит от него эти слова впервые, но быстро берёт себя в руки и кивает, улыбаясь счастливо:       — Помню, — шепчет менестрель, — ты же помнишь, что я тебя тоже?       Но Геральт не помнит. Геральт вообще мало чего помнит, но он любовь Лютика видит и чувствует в новом поцелуе, которым его губы накрывает сам юноша.       Кажется, он наконец нашёл человека, которому может довериться на все сто процентов.       Для ведьмака сновидения — это огромное испытание. Сейчас, когда он о себе помнит только базовую информацию и совсем немного о Лютике, воспоминания не дают ему спокойно спать. Они всё лезут и лезут в голову, превращаются в самый настоящий кошмар, который невесть когда прекратится. Геральту хочется, чтобы это всё скорее закончилось, чтобы он вспомнил всё, что позабыл, и смог уже жить нормально.       Он сквозь сон крепче к себе Лютика прижимает, носом зарывается в его волосы и, вроде, успокаивается.       Ведьмак чувствует себя практически хорошо. Лютик снова его целует, обнимает крепко и говорит — даже слишком часто — как Геральта любит. И Белому волку это нравится. Странно, очень непривычно, но приятно любить и быть любимым.       Но что-то во всём этом ведьмака тревожит. Некоторые моменты из прошлого на свои законные места в его голове так вставать и не хотят. Геральта это пугает, но он старается не подавать виду, потому что признаваться Лютику в том, что об их совместном прошлом он помнит одно огромное нихрена, ему совсем не хочется.       Проблема лишь в том, что менестрель его насквозь видит. Он всю эту холодную безэмоциональность ведьмака просто игнорирует, а в глазах замечает все его чувства.       — Что-то точно случилось, — уверенно заключает юноша и откладывает в сторону тетрадь со словами новой баллады. У Лютика почерк быстрый, неразборчивый, но Геральт своё имя отчётливо видит. А ещё у Лютика выражение лица крайне серьёзное, из-за чего ведьмак даже теряется. — Геральт, я же вижу, что что-то не так.       — Я просто плохо спал, — отчасти это действительно так, но о причине этого ведьмак решает умолчать — Лютика ему тревожить не хочется, как и признавать, что он всё ещё практически ничего не помнит.       Менестрель протягивает к нему руку и бережно сжимает его ладонь. Геральт едва улыбается, ощущая волны поддержки, исходящие от его человека.       — Тебе нужно хорошо отдохнуть, — произносит Лютик, когда они лежат в своей комнате в очередной попавшейся на их пути маленькой деревушке. Юноша прав: ведьмаку отдых действительно нужен, он из-за этих проклятых воспоминаний, что с новой силой атакуют каждую ночь, чувствует себя так, словно всё те же баргесты, с которыми он столкнулся несколько дней назад, снова и снова рвут его на части, но умереть так и не дают.       Голова Лютика покоится на его груди, и Геральта это успокаивает, но в голову вдруг ударяет та самая сцена, где он на менестреля кричит, что есть мочи, и прогоняет; потом — где он Лютика бьёт поддых. Несильно, конечно, потому что сильный удар ведьмака простого человека бы точно убил. Но мысли очень неприятные.       Он проваливается в сон, надеясь, что хотя бы этой ночью ему удастся нормально поспать, но у его воспалённого мозга на этот счёт совершенно иные планы.       Геральт вспоминает всё. Он вспоминает Лютика, их первую встречу, вспоминает день, когда неугомонный менестрель столкнулся с джинном — ведьмак вспоминает своё беспокойство за него; он вспоминает Йеннифер, вспоминает, какую боль причинил ей и то, как она уходит; он вспоминает Цириллу, ребёнка-неожиданность, которая, к счастью, его внезапную потерю памяти не застала, так как за несколько дней до этого уехала погостить к Йеннифер.       Геральт вспоминает всё вплоть до того момента, как он проснулся в лекарском шатре, думая, что он в этом мире совсем один.       Ведьмак просыпается, резко садясь на кровати и тяжело дыша, будто после кошмара. Лютик во сне что-то неразборчивое бормочет и на другой бок переворачивается, но не пробуждается. Геральт на него смотрит, взглядом скользит по умиротворённому лицу и вдруг понимает — вспоминает — что отношение менестреля к нему, его слова он воспринял совершенно не так, как должен был. Что с Лютиком они парой вовсе не были, и теперь он понимает, почему в глазах юноши в тот вечер читалось недоумение.       — Ты же помнишь, что я люблю тебя?       Нет, Геральт, не помнит! Он не помнит, что ты его любишь, потому что ты никогда его не любил!       Но любишь сейчас.       Белый волк ложится обратно. Воспоминания в его голове сложились в целостную картину и теперь — он надеется — его тревожить своим внезапным возникновением не должны.       Он крепко обнимает Лютика со спины и лбом утыкается ему между лопаток, в скором времени вновь засыпая.       — Геральт, задавишь, — сквозь сон мычит менестрель, и ведьмак просыпается, ослабляя свою хватку. Он чувствует себя довольно неплохо — по крайней мере, лучше, чем было до этого.       За окном ещё раннее утро, но деревня уже живёт своей жизнью: слышатся разговоры, смех, весёлый визг детей. А Геральт всё не может перестать думать.       — Почему ты не сказал, что мы не встречаемся? — в ответ на сонное лютиковское «доброе утро» спрашивает ведьмак. Юлиан от заданного в лоб вопроса отшатывается, будто от удара, и на Геральта смотрит, как на ненормального.       — В чём дело? — он хмурится недоумевающе и ладонью касается лба Белого волка — не заболел ли?       — Когда я поцеловал тебя, — начинает разъяснять Геральт, — почему ты не сказал, что мы не состоим… в таких отношениях?       — Потому что я люблю тебя? — отвечает Лютик, и слова его звучат скорее как вопрос. — Я думал, ты…       — Я потерял память, — своим признанием перебивает его ведьмак, и менестрель смотрит на него как-то испуганно.       Геральт рассказывает ему всё. Потому что помнит и знает, что Лютику доверять можно. Юлиан слушает его внимательно и выглядит совсем уж пришибленным и поникшим. Он от Геральта отворачивается, будто не хочет, чтобы тот его эмоции видел, но ведьмак и так всё прекрасно понимает.       — Ты злишься? — вопрос вполне закономерный. Но нет, Геральт не злится — он недоумевает, хотя о причинах поступка Лютика догадывается.       Ответ на поверхности лежит, его даже искать не надо.       — Прости меня, Геральт, — на грани слышимости произносит менестрель и давит подступающий к горлу ком, — я не должен был… Я не знал… Ты не сказал мне ничего… Почему ты ничего мне не рассказал?       — Я не был уверен в том, что могу тебе доверять, — ведьмак тоже говорит тихо, неотрывно смотрит на чужую спину и выдыхает.       — Если ты меня прогонишь, то я пойму, — Лютик притягивает колени к груди и обхватывает их руками, будто хочет казаться меньше. Геральт замечал, что Цири делает так же: когда ей грустно или страшно, она в комочек сжимается и сидит так, пока плохие чувства не уйдут.       — Не прогоню, — отвечает ведьмак и чуть ближе к менестрелю садится. Тот заметно напрягается, но не двигается и, кажется, даже не дышит: ждёт чего-то.       — Хочешь, чтобы я сам ушёл?       — Нет.       — Тогда чего ты хочешь, Геральт? — голос Лютика дрожит от того, что он ничего не понимает. Он ведьмака будто боится, и Геральт даже понимает, почему.       — Хочу, чтобы всё осталось, как есть, — произносит он и Юлиана со спины обнимает, целует куда-то за ухом и доверительно совсем голову на его плечо укладывает. Тело Лютика больше не похоже на натянутую струну: он выдыхает спокойно и прикрывает глаза, в объятиях любимого мужчины расслабляясь.

When your tears roll down your pillow like a river I'll be there for you