Самозванцы

Спасение мира пошло не по плану Теперь нам не мир — себя нужно спасать… Нет хаоса, лиры слабы слишком чары, Исход очевиден, не повернуть вспять! Он смертный герой, Артефакт ему в руки! А я в стороне и, хвала небесам — Не я выбирал для него эти муки! Зачем же вести его вызвался сам?!

«Шаг за шагом» Рок-опера «Орфей»

POV. Ян Первомаев

      Я просыпаюсь не то в полночь, не то в полдень. Помятый осматриваюсь вокруг. Но плотные шторы скрывают любые признаки времени суток. В сущности мне плевать. Здесь, в безвременье, в клетке собственных покоев, я впервые сам принимаю решение. Я впервые слышу собственный голос, и голос этот дрожит. Я слаб и жалок. Я никому не смог ничего доказать, я всё разрушил. Ноэль всё разрушил. Меня разрушил. — Ваше Высочество, с вами хотят говорить, — робкий голос Жана доносится откуда-то издалека, он знаком мне смутно. Перед глазами стоит кровавое месиво из тел и посреди этого ореховые глаза. Точно, как мои. — Я не хочу ни с кем говорить, — отзываюсь глухо, понимая, что это, конечно, ребячество. Однажды мне придется покинуть эту комнату. Придется взглянуть в глаза Алека, и увидеть любовь не ко мне. Придется увидеть, как Ноэль или Анна всходят на престол, как им рукоплещут. Как моя собственная судьба разлетается в щепки. Я такой же, как отец. Я заигрался, и меня убрали за ненадобностью. Всё кончено, так и не начавшись.       Мечтал ли я когда-то о престоле на самом деле? Я хотел, чтобы Алек меня любил. Хотел, чтобы отец понял, что я не слаб. Хотел доказать Анне, что ничуть не хуже. В конце концов, я мечтал жить в этом чудном доме, так до конца и не осознавая, что престол перечеркнет этот пункт. Какой король будет жить в клубном доме? Может, престол перечеркнул разом и всё прочее, а я был слишком глуп, чтобы заметить? — Братишка, поговорить всё-таки придется.       Я вздрагиваю, не веря, что в самом деле слышу этот голос снова. Он инороден и правилен. Он из другой жизни, из настоящей. Не из иллюзии, которую я выстроил в его отсутствие. Теперь всё на местах. — Входи, — отзываюсь глухо, не сразу понимая, что придется встать. Поднимаюсь из пыльного угла, морщась слабому свету торшера, ударившего в глаза. В этом свету мертвенное лицо Ноэля улыбается столь знакомо, что внутри всё скручивается в дугу, к горлу подступает душащий страх. — Я не рад тебе. — Это не новость, — он опускается в кресло ломано, цепляясь пальцами за аккуратную трость. Он едва смог ходить. Сколько прошло, дня два? Неделя? Довольно неплохой результат. Еще бы, король ведь должен как-то выйти к подданным. Уже тренируется. Молодец. — Я пришел сообщить новость, которая тебя порадует. Мне сказали, ты вздумал быть наследником, — он смотрит лукаво, пронизывающе. Я опасливо диковато кошусь в ответ. Что ему нужно? Ноэль смеется хрипло, прикрывает веки. — Не бойся, препятствовать не стану. Я вчера написал отречение. Паркет весь твой. — Почему? — вырывается прежде, чем мне удается свыкнуться с фактом. Неужели это может быть правдой? Реальность толкут на крупные гранулы бытия, отливающие иллюзиями. Меня встряхивает вместе с ними, я высыпаюсь в кресло, чтобы не растерять себя где-то на полу. Смотрю на Ноэля пытливо. Жду.       Он вздыхает коротко. Говорит так, что в бреду чудится стыд: — Страшно вышло всё. Когда ты велик, ты живешь в иллюзии, что все тебя обожают, всем есть до тебя дело. И начинаешь бояться собственной тени. Меня это не спасло. Я в страхе убрал тебя, но сам же пал жертвой собственной слепоты. — Это моя вина. Если бы я остановил Алека. — Ты думаешь, Алек меня убил? — бровь Ноэля тянется к корням волос. И вдруг он, откинув голову, легко и лучезарно смеется, а меня пробирает дрожью до костей. Я так давно не видел, как он смеется искренне, не с угрозой, а из чистого веселья, что поначалу меня поглощает страх. Ноэль медлит, произносит досадливо. — А Алек решил, что это был ты. Забавные вы, ребята. Не думал, что мое убийство — такой прочный фундамент для отношений, — чудится в голосе печаль. Способен ли он искренне сожалеть, что мы с Алеком вместе, способен ли скучать? Какого это — вернуться в мир, где ты больше не нужен никому? Может, это и есть цена власти? Ты отдаешь другим всё хорошее и всё плохое, что только у тебя есть, а по итогу остаешься на обочине ни с чем, чужой своим, ненужный никому. — Алек сказал, отдаст это место тебе. Сегодня, — Ноэль глядит долго, будто ему и впрямь интересно рассмотреть меня. Впрочем, я изменился, а он остался прежним. Должно быть, ему искренне интересно. Он давит тягучее. — Вы с Алеком так выросли. Не думал, что кто-то способен пожертвовать собственной властью ради кого-то другого. Но Алек всегда отличался от нас. Наверное, будь я хорошим братом, сказал бы «не упусти». Но я не хороший. Я ничего не понимаю теперь в той жизни, в какую попал. Поступай, как знаешь.       Выдыхаю коротко: — Я принял решение, — и добавляю, сам не зная, за что благодарю. Просто хочется отдать дань уважения. Хоть что-то взамен на то, что он отдал всем нам. Мы все убили его, неважно, чьей рукой. И я произношу глухо. — Прости нас, Ноэль. За всё.

***

      В большой зале на первом этаже толпится такое количество народу, что мое появление замечают не сразу. Лишь когда я уже начинаю протискиваться сквозь людей, разговоры наконец стихают, и присутствующие нехотя расступаются. Нарочито медленно, задевая плечами, пялясь в открытую. И не скрывая, переговариваются в пол голоса обо мне, прекрасно зная, что я всё слышу. Знают ли они о том, что Ноэль жив? Возможно, узнай они, меня бы встретили с большей холодностью.       Сегодня здесь весь Клан. Могу представить, как они бы восторженно ликовали, появись на моем месте Ноэль. Впрочем, не помню, чтобы кто-то из них печалился хотя бы день. Лидера размололо жерновами судьбы, никто и не заметил. Всем было плевать. На него, на меня, на Алека, на тех, кто будет после нас. Лидер всегда будет важен, лишь пока не исчезнет. И его с радостью позабудут, посмертно назначив «Великим».       Я продираюсь вперед в поисках Третьяковой. Я знаю, что она должна быть где-то здесь, ни одно такое дело не может обойтись без нее. Она желала подчинить меня собственным правилам, заставить мнить самодостаточным вольным правителем. Просто рука на плече, не более. Только опасная близость к шее. Она легко может вскрыть глотку, если посчитает нужным.       Нахожу. Она вместе с Алеком и Дмитрием стоит на балконе этажом выше. С ней почти весь главный состав клуба, избранные участники: замечаю Юлиана и Кристину, и Марка, о чем-то воркующего с ней. И Амалию, бросающую тревожные взгляды вниз. Кого она высматривает там? Дело замяли, ей не грозит ничего, равно, как и ее мужу. Но все держатся чуть в стороне, лишь Кристина стоит в пасной близости. Но даже между ними незримая стена недоверия. Любовницы одного мужчины никогда не станут верными союзницами. — Здравствуй, Ян, — звучит торжественно и коротко, когда я поднимаюсь на балкон. Все взгляды упираются в меня разом, только смотрят они так, будто ждали не меня. Будто каждый из них пытается понять, верный ли выбор сделал Алек. А это не его выбор. Он мой.       Из-за плеча Третьяковой доносится хрипловатый голос Марвины. Я не заметил ее ранее. Она прекрасна, как всегда. Глядит с легкой усмешкой, в которой никогда не разберешь истинных намерений. Чуть улыбается: — Рада видеть в добром здравии. — И вам не хворать, — бросаю отрешенно, отчаянно пиля взглядом Алека. А он как нарочно избегает, всё смотрит куда-то в бок. Выжидающе смотрю на Третьякову, чтобы наконец произнести. — Я здесь только из уважения к господину Исаеву. Но я в любую минуту могу уйти. — Не язви, — тянет она, но понимает, что я серьезен. Добавляет. — Сегодня удачный день, — замечаю на лице легкую бледность несмотря на попытку сохранить привычную непринужденность. Значит, уже знает всё о Ноэле? Привыкла контролировать, предугадывать на два шага. И что теперь? Такого не ждал никто. А она всё продолжает улыбаться. Недобрый знак. — План немного изменился, верно? — усмехаюсь, но выходит как-то громче и злее, чем планировалось. Столь громко, что разговоры внизу чуть стихают, взгляды упираются куда-то в плечо. Мне не до них. Я неотрывно смотрю на Алека, бросаю зло. — Это было мило с твоей стороны, пригласить на церемонию, но ответ уже дан. Больше от меня, вроде бы, ничего не требуется? — Ян, тебе придется успокоиться, — тон Третьяковой звучит неукоснительно, но я лишь фыркаю в ответ. А Алек так и не смотрит на меня. Значит так, да? — Ну уж нет! Я достаточно молчал и больше не намерен!       Под балконом вновь слышится гул, но на этот раз какой-то напряженный. Из общей массы голосов вырывается недовольное: «Алек, что всё это значит?». Я вновь гляжу на него в упор. Алек, это уже просто смешно! Тебе придется посмотреть на меня рано или поздно. Кидаю заискивающе: — Да, Алек, что всё это значит?!       И я наконец удостаиваюсь беглого взгляда! Не выдержал? Глядит осуждающе, шепчет что-то одними губами, выступая вперед. Вижу, как мелко подрагивают пальцы, сжимающие перила. Он произносит тем не менее отчетливо и твердо: — Господа, в последние дни произошло много всего, что повлияло на мое решение. Сегодня я здесь, чтобы окончательно его огласить.       В голове крутится назойливое: «Ноэль Первомаев, Ноэль Первомаев…» Алек глядит на меня косо, будто расслышав мысли. Хмыкает, улыбается уголком губ. Насмехаешься? Прежде, чем я успеваю возмутиться, он твердо произносит: — Главой «Клана» станет Ян Первомаев. Я снимаюсь с поста. Теперь господин Первомаев волен делать всё, что посчитает нужным.       Повисает гробовая тишина. Стихает разом всё: шепот, шорохи, тихое потрескивание ламп. Даже дыхание десятков людей вдруг будто бы обрывается разом. Я и сам нервно пытаюсь вдохнуть, но никак не выходит. Взбесившееся сердце колотится где-то в горле. Беспомощно перевожу взгляд с улыбающейся Третьяковой на совершенно серьезного Алека, наконец смотрящего прямо в глаза. На секунду земля под ногами опасно накреняется.       В следующий миг хрупкое равновесие разлетается вдребезги под шквалом голосов, обрушившихся на тишину разом, без предупредительных. — Ян Первомаев? Он?! Но почему? — неодобрительный шепот прокатывается по залу, отражается от стен, эхом умножаясь, звеня в ушах. Я вздрагиваю, по инерции отшатываясь от края балкона, будто недовольные немедленно вскочат на него и утянут вниз. Бросаю на Алека панический взгляд. Шиплю сдавленно: — Я ведь всё сказал. Я не приму!       Сзади к Алеку подбегает Кристина, и тараторит спешно, стараясь успеть вложить в секундное внимание всё, что крутится в голове: — Почему он? Это наше коллективное решение, а его никто не выбирал! Алек, объяснись! Ведь есть же варианты! — она произносит это с нажимом, заставляя Алека обернуться. Он ведет предупредительно подбородком, хмурит брови, но она будто совсем не замечает на волне поддержки остальной массы клуба. Бросает коротко до омерзения высоко и громко. — Давайте пересмотрим решение. Всё же, появились новые обстоятельства.       Внизу ее слова встречают растерянным одобрением.       А Алек не меняется в лице. Ни на миг уверенное выражение не пронзает и тенью тревоги. А я не могу оторвать глаз от смелой улыбки, вселяющей невольно дрожь в сердце. Он выбрал меня. Только другого меня, того, что способен взять на себя подобный груз. Этого человека больше нет. Алек отмахивается словам Кристины, бросает беззлобно: — Здесь нечего обсуждать, — он глядит в глаза, произнося громко, чтобы слышали все. — Я принял решение, нравится оно вам или нет. Ваша подпись говорит за вас. Можете встать и уйти сейчас, но знайте, ваша честь будет безвозвратно запятнана. Я позабочусь об этом! — Да к черту! — один из юношей внизу бросается к выходу, сверкает зло глазами в нашем направлении. Я смутно узнаю Донована. — Я не стану умирать ради самовлюбленного наглого мальчишки! Он ничего бы и не добился без папочки! Мы знаем его, только потому что он носит эту фамилию. И по тому, что сделал его брат, — рот вдруг скалится едко. Донован глядит прямо на меня, точно убеждаясь, что слова дойдут. И они доходят. Кожу покрывает липкий пот. Ты можешь изо дня в день тешить себя иллюзией, что событие можно просто стереть из памяти, но все всё помнят. И правду не смыть даже Владиславу Исаеву. — Не смей! — Алек почти рычит, рывком оборачиваясь к бортику. — Посмею! Да он даже сейчас показывает наглость! Ему всё приносят к ногам, а он нос воротит, будто мы не достойны Его Высочества! Ищите дураков! — бросив напоследок, Донован непреклонно выходит, хлопнув за собой дверью.       За ним зал покидает добрая половина. Оставшиеся два десятка человек мнутся в неуверенности, смотрят с явным презрением. Но отчего-то не уходят. Словно решив ответить за всех на немой вопрос, Кристина бросает хмуро: — Мы здесь только из уважения к Алеку. Не к тебе. — Я понимаю, — произношу, расправляя плечи. Голос бьет мелкая дрожь, но я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чуть прикрывая глаза. Заставляю себя разжать плотно сцепленные кулаки, опираясь о перила балкона. Бросаю громко, чтобы слышали все. — Но я об этом не просил. — Ян, что ты делаешь? — шипит тревожно Алек, украдкой дергая за рукав. — Не время для гордости! — Только гордость мне и осталась, — отзываюсь тихо, почти не шевеля губами, не меняясь в лице. И лишь отчаянно пытаюсь скрыть горечь в собственной интонации. Этот гадкий привкус безысходности на языке. — Нам плевать, просил ты или нет! Это решение, которое принял Алек. И мы, к сожалению, — Кристина бросает на Алека хлесткий ледяной взгляд, цедит нехотя. — Мы пообещали быть с ним до конца. Теперь тебе решать. Но решать придется, — она хмурится вдруг. И глядит как-то иначе. По-сестренски, что ли. — Будь добр, прими правильное решение. — Я… — силюсь произнести что-то, но чувствую, как губы безжалостно бьет дрожь. Отступаю на пару шагов, дышу мелко-мелко, пытаясь унять подступившую панику. Ничтожество… Ничтожество… Ничтожество. Я даже не знаю, кто я теперь. Боюсь спугнуть самого себя. Боюсь, что эта тьма вдруг всплеском поглотит всё вокруг. Что я не смогу их уберечь. Как я могу им что-то обещать, если не верю самому себе?       Я выхожу вперед, готовясь сказать то важное, зачем пришел. Больше нет времени отступать. Толпа замирает настороженно. Взгляды устремляются в поиске ответов к Алеку, замершему позади. Я и сам оборачиваюсь, гляжу на него с заискивающей улыбкой. Спрашиваю негромко: — Уверен, что готов так просто всё это отдать? Еще не поздно.       Алек легко усмехается, отступая в сторону. Тень дверного проема скрывает лицо. И теперь все смотрят лишь на меня. На совсем юного мальчишку, который посмел тягаться со стихией. Произношу коротко, внезапно ощущая, как по телу разливается невероятное спокойствие. Может, так и должны ощущаться верные вещи? Тогда почему кажется, что я кого-то предал, что там, внутри меня, бьется заточенный мальчишка? Кто он? Может, я? — Вы можете уйти, — произносит Алек, наконец выходя вперед. Но смотрит не на них, а на меня. — Я больше не обязан нести ответственность за них, а они не обязаны меня слушать. Но я поступлю так, как должен.       Он глядит прямо в глаза. Замирает, не доходя пары метров. И вдруг одним отточенным движением выхватывает шпагу. Сердце пропускает удар. Едва заметно улыбаясь, произношу покорно: — Ну давай.       Алек выглядит до ужаса решительно. Все замирают, глядя, как он медленно ведет по воздуху шпагой, как ловко взмахивает ей в воздухе, отпуская в вольный полет. И как ловит лезвие, рассекая ладонь в кровь, протягивая мне рукоять. А я несмело касаюсь резного дерева, не до конца веря, что это не сон. — Что ты делаешь? — шепчут беспокойно губы.       Он отзывается легко, будто это что-то совершенно очевидное: — То, что должно.       Алек отпускает. Вытирает кровь о штанину, бросает бесстрастный взгляд на ладонь, изучая порез. И вдруг опускается на колени, заставляя всех невольно отпрянуть назад. Всех, кроме меня. Я кажется, уже не в силах пошевелиться. Не в силах отступить. Так и стою с выставленной вперед шпагой, отчаянно пытаясь не рухнуть в обморок.       Даже в самых мстительных мечтах я не мог представить такого. Я видел его, захлебывающимся в собственной крови, затянувшей зубы тонкой пленкой, отчего красивый рот казался просто темной трещиной посреди лица. Сотни раз представлял, как бью его, пока он не перестанет дышать. Но никогда я не мог позволить себе и мысли о том, что Алек Исаев встанет передо мной на колени.       Алек поднимает глаза. Губы дрожат в кривом подобии улыбки, смазанной волнением. Но в глазах горит решимость. Алек, тебе к лицу. Он произносит громко, не давая себе отступить: — Ваше Высочество, окажете честь?       Замираю, будто парализованный. Витая рукоять выскальзывает из пальцев, но я успеваю поймать ее, сжимаю крепче. На негнущихся ногах подступаю к Алеку. Тихо шепчу: — Я не знаю, как это делается. Я не могу. Всё кончено, Алек, — я опускаю шпагу на пол перед собой, не осмеливаясь глянуть в глаза тому, кого предал. Я поворачиваюсь спиной и в бездну пустоты произношу. — Я не герой. Я не знаю, как верно править этим королевством, не знаю, что нужно народу. Я слаб и юн. Анна будет лучшей правительницей. А я нет. Я больше не претендую на престол. Всё кончено, — произношу, чувствуя собственный голос будто бы отдельно от себя. Он был создан для песен, для того, чтобы нотами трогать чужие сердца. Но мне не суждено. Не суждено петь, зато, быть может, суждено говорить. И в этот миг звук, сходящий губ, разрывает на части, вместе с ним выходят остатки моей души. Ухожу я сам, оставляя за собой лишь эхо недовольства и брани. — Так, если у нас больше нет главы, отчего бы мне им не быть? — выкрикивает кто-то из толпы солдат. Косясь на балкон, вдруг едко вспыхивает. — Или вон, пусть Третьяков будет королем! А что? — и Дмитрий, к всеобщему ужасу, не возражает, а лишь косо ведет плечом, оглядываясь на Юлиана и ищу взглядом Алека. — Да и я бы смогла, — вдруг произносит несмело Кристина.       В хаосе доносится сдавленный хрип Алека: — Что ты натворил? — голос садится не то от страха, не то от боли. Но вот уже почти рычит. — Я убедил людей пойти на твоей стороне, а ты… Безумец! — Прости меня, Алек. Я не король. Ноэль, Анна, мой отец… В конце концов, вы все были правы. Я просто жалок. Прости, — не успеваю обернуться, как двери внизу распахиваются и в общей суматохе прорезается тревожный голос Жана: — Ваше Высочество, беда! — О каком высочестве теперь речь? — усмехаюсь глухо, опираясь локтями о бортик балкона. Гляжу на людей, которым, быть может, секундно был нужен, и опасаюсь смотреть назад. На тех, кого смертельно подвел. — Беда! — Жан рассеянно обводит взглядом присутствующий, обессиленно выговаривает. — Вы объявлены в межпространственный розыск. Приказ Владислава Исаева.

Конец POV. Ян Первомаев

***

— Беги, Лорен, беги!       Она бежала. Не разбирая дороги, в отчаянии осознавая, что ей не скрыться. На белом покрывале зимы она была ярким пятном. Подбитая нога тащилась позади. Она упорно волокла ее, не думая о том, что оставляет за собой борозду рыхлого снега, пропитанного ее собственной кровью. Хлебные крошки.       Преследователь не спешил. Он никогда не спешил, никуда никогда не спешил. Но всегда был вовремя. Она знала: сложнее всего нарушать правила.       Она боялась назвать его по имени даже в мыслях. Имя могло сделать реальность реальностью. Она была уверена, что все это сон. Это не было сном. Крик разорвал полотно воздуха на мелкие клочки, падающие вперемешку с хлопьями снега. Она успела обернуться. Ее глаза выражали страх, но чёрт побери, он был ей к лицу. На секунду показалось, что всё еще можно исправить. Что рядом, всего в каких-то паре километров стена, обрамляющая Дармунд, а за ней люди. Ее люди. Они бы могли уберечь от всего, но не от того, кого она так боялась, но к кому так тянуло. Она не могла не почувствовать, что он приехал. Конечно, когда Третьякова это произнесла, она уже знала. Знала, что встреча кончится смертью одной из сторон. Знала, что Эрика она не убьет — просто не сможет. И потому попрощалась с Дмитрием, пожелав взглянуть в последний раз в лицо тому, кого любила, но кто ее не ломал.       Лера не успела. Не успела укрыться, не успела подумать, что пронзительная боль в бедре совсем не к добру. В пальцах еще дымилась недокуренная сигарета. В стенах клубного дома ещё ждали незаконченные эскизы теплых мундиров. Черт, ну и ледник же был в Камалии в тот год! Она его что ли принесла?       Она слышала собственный крик как чужой, будто он был где-то далеко. И боль казалась ненастоящей, а искусственной. Ее будто разыгрывали. Нет, не бывает всё вот так, она ведь всё предусмотрела, она справилась. Так нелепо. Она обманула величайших людей эпохи, но не его одного. Против него она всегда была бессильна. С первой их встречи. — Ты не стараешься, Лорен!       Она старалась. Старалась, продираясь сквозь снег, наваливший ей по пояс, старалась, панически вслушиваясь в приближающийся голос за спиной. Такой спокойный. Пробирающий до костей. Он гнал ее, как гончие гонят зайца, наслаждался ее страхом и бессилием, а она, безбожно хромая, всё надеялась обхитрить судьбу.       Наконец в бессилии она остановилась. Куда дальше? Впереди расстилался бескрайний простор поля без намека на спасение. Только вдалеке маячил лес, кромкой обрамляя горизонт. Лера вздохнула, сама не заметив, как мягко рухнула коленями в снег, заваливаясь на бок. Горизонт пропал. Теперь перед глазами виднелось лишь бесчисленное множество хрусталя, переливающегося всеми оттенками алого. «Светает наверное,» — Лера улыбнулась. Она не хотела думать о том, что до рассвета ещё как минимум часа три. Что это не лучи, а её кровь. Что свет перед глазами — дурной признак. Как и хруст за спиной. Она не слушала. Лежала, глупо улыбаясь снегу, чувствуя, как щеку легко показывает, как по ней растекается талая вода.       Она видела чудесное Камалийское небо, на котором зрел рассвет. Она знала, что он последний. Оттого так нестерпимо хотелось напиться крепкой предрассветной тьмой, слизывать бледный налёт облаков, царапая язык о жгучие искорки звёзд. Тьмой, тихо прячущей под своим покровом упрямый огонь перемен. Утром старый мир сгорит. Но уже без нее. Лера улыбнулась, стараясь сдержать хрип отчаяния.       Шаги стихли. Вкрадчивый голос произнес: — И куда ты так торопилась, Лорен?       Она ответила честно, более уже не улыбаясь: — Я так и не успела пожить. — борясь с теменью, окутывающей сознание, произнесла. — Не бойся, — она видела темно-зеленые, почти черные глаза, всегда полнящиеся юным озорством, но отчего-то бесконечно мудрые. Она не видела спокойного геометричного лица, глаз, цвета гречишного меда. Прошептала коротко, прикрывая усталые глаза. — До свадьбы заживет.

Конец первой части.