Искусственное Солнце

Молитва заканчивается сама по себе вместе со словами, которые больше не могут быть озвучены. Пускай добавить хочется ещё много чего, это следует оставить на следующий день; парень не пропускает ни одного. И будь здесь монастырь, в котором можно было бы появляться ежедневно, он бы непременно появлялся. Люди Хэи черпают надежду по крупицам там, где это возможно, и все желают верить в возвышенное; многие направляют молитвы к мифическому Солнцу и по-прежнему реальному Небу, спрятанному за километрами земной коры и каменными породами, которые отныне — всё, что есть над человеческими головами. Свечка тухнет от сквозняка, сопровождаемого скрипом двери. Закрывается деревянная доска тише, чем открывалась, и звук топота тяжелых рифленых подошв стихает, когда их владелец оставляет военные сапоги на пороге, разувшись. Продолжающий сидеть на кровати, как ни в чем не бывало, владелец дома не поводит в ту сторону даже глазом, но. Помнящий, что не запирает дверь изнутри, когда спит, и что пользуется этим ровно один единственный человек — не глядя в сторону входа знает, кто пожаловал. Пришедший, правда, живёт либо без рамок, либо с крайне размытыми. Он по обыкновению путает последовательность: ведь обычно принято сначала стучать, и только потом заходить, но этот человек, почему-то, всегда всё делает наоборот. Заядлый молельщик редко думал наперед о вещах, которые не касались его бывшей работы. Он был умен и способен к глубоким размышлениям, однако старательно делал позу великого слепца и вместе с тем вид, будто ему чуждо сложение и вычитание, когда речь заходила о человеческих отношениях. И никаких попыток анализа в сторону близкого друга специально не предпринимал. А стоило. «Почему он делает так или этак?». «Почему всё время помогает?» «Да почему элементарно никогда не стучит, и как будто считает, что всё их по-отдельности — общее?» Было это актом доверия или же обычной глупой беспечностью, брюнет предпочитал молчать сам перед собой. Но если разгрести завалы из фактов о поведении хёна поподробнее, вовремя осознаешь: чтобы не получить отказ, достаточно изменить порядок. Вот его логика и жизненный принцип — прежде, чем тебя решатся остановить, сначала сделай, и только потом уже спроси. Такие мужчины, как старший Пак — пользуются этим. Они никогда не спрашивают перед тем, как поцеловать. Потому как на любой вопрос существует ответ (и тот может быть отрицательным), а умело наклоняющийся к чужому лицу с уже готовым решением — в ответе вряд ли нуждается. Но в этом весь хён. Разумеется, в их случае первый раз визита без приглашения мог быть случайностью, но затем это стало осознанной привычкой. Приходить — роль старшего, не прогонять — роль младшего. Сюда, как к себе домой, без предупреждения, заполнять собой всё пространство, да, хён?.. Солдаты, всё-таки, странные люди. Хотя ещё страннее так говорить, когда ты сам один из них, пускай теперь высокий ранг в прошлом. Служащими здесь являются люди вплоть до тех, кто лично не принимал решение заступать на службу, главное — все достаточно крепкие физически мужчины, а об остальном их редко спрашивали. Под землей заниматься было особо нечем. Потому что с тех пор, как война началась, и все люди оказались внизу, ничего в обязанности поддерживать напряжение не прекратилось. Роты, отряды, постоянные тренировки и борьба за власть, потому как во главе временно (которое затянулось) оказались именно военные, спасшие малую часть населения столицы. — Ты пришёл? — звучит немного холодно и верится не с первого раза, когда, сливающийся с ныне полнейшей темнотой (свечка же потухла) тонкий силуэт, подает хриплый голос. Его старший Пак не слышал последние пару дней, что невыносимо долго по его меркам. Тени по комнате не гуляют, но разобрать границы изящного тела и блеск в его глазах, отражающий видимую полоску улицы, возможно. Особенно, когда внимание зацепляют линии изящных костяшек. — Тебе лучше, — говорит старший совсем тихо, и отчего-то различить, вопрос это или утверждение, не составляется возможным. Если бы это было неозвученным, а написанным (как всегда делает их очаровательный Чонвон — пишет на любой подвернувшейся поверхности, ведь не может ничего вымолвить вслух), то не имело бы никакого знака препинания в конце. Вот и гадай теперь, какой поставить. Точка, запятая или знак вопроса, в конце-то концов? Впрочем, об их отношениях можно сказать то же самое, только бывший военный продолжает делать то, что у него получается лучше всего — притворяться, что не замечает. На деле получается что-то среднее — между — если судить по одной интонации. Спустя секунды пришедший садится не на кровать, а на пол. Чонсон. Тринадцатый. Чертова дюжина — его символ, ставший благословением. Страшно везучий засранец. Командир. Правда самые близкие всегда зовут его по имени, без упоминаний ранга — в их случае ровно один человек; номер слишком высок для того, чтобы позволять простолюдинам использовать неформальную речь. Он выглядел немного уставшим ещё минуту назад, однако, когда глаза встретились с порога вместе с тем, ради кого он здесь — явно приободрился. Брови и сейчас, на сократившемся расстоянии, приподнимаются привычно, свидетельствуя о том, что он в некотором смысле слова рад; пускай друг перед ним не в самом лучшем из своих состояний. Говорить так плохо, однако Пак порой напоминает домашнее животное — по ним ведь легко определить текущее настроение, и когда рады видеть хозяина, виляют хвостом автоматически, не имея в голове ни малейшей мысли как-то попытаться это скрыть. Вот и он не скрывает. Ничего. А получается парадоксально — лучше бы он молчал о том, о чём следует быть жадным на слова хотя бы иногда. Впрочем, в подземелье нет никого, кроме людей — говорить о домашних питомцах, которых никогда не встречал, как минимум, странно. Разрез необычный — по рождению хищный, отдающий людям молчаливые приказы, гнетущий — но на младшего Чонсон смотрит податливо, не боясь оказаться на уровень ниже, а делая это именно специально. Чтобы случилось снизу вверх — заискивающе. С его уверенностью не составляет ничего сложного с размаху нарушить чужое личное пространство; сразу. Не потому, что ему плевать на границы, а потому, что он достаточно смел, чтобы получить ладонью по лицу, ножом по сердцу, ногой по колену (больнее, чем кажется), и всё равно через время вернуться туда, откуда начали, чтобы попытаться ещё раз. Но в случае младшего он не спешит. Чонсон упёртый, как баран, только вот подобное его качество в сложившихся условиях постапокалиптики следует воспринимать скорее как благо — качества потрясающие, полностью оправдывают его роль в отряде, и пускай ему нет даже тридцати, он… Мужчина. Настоящий мужчина, который никогда не толкнёт в ответ, потому что он выше буквально всего дерьма, что может произойти вокруг и уже происходит. Опять-таки возвращаясь к главному — Чонсон может нарушить то самое пространство, коим так дорожит сидящий напротив (в тайне шумный) интроверт, с лёгкостью, однако не спешит это делать. Жаль, что «откладывать» — не значит «не планировать делать совсем». Смотрит долго. Смотрит своими раскосыми глазами, встречая только боковой вид, профиль, потому как сидящий выше не фанат гляделок и подобные взгляды порой создают ненужное электрическое напряжение между ними. Интересно, кому из них подобное ненужнее? Кому создаёт больший дискомфорт, учитывая, что ни один в итоге не останавливается? Иррационально. Возмутительно. Разве такое может происходить между двумя мужчинами? Однако Пак продолжает, положив на простынь подле младшего на кровати одну только ладонь, забывший заново зажечь свечу, что секунду назад погасла из-за него. Теперь уже как-то не до неё, а отсутствие света — что скроет все изъяны (которых в нём и его бесподобном теле глаза Чонсона, правда, не нашли бы и при свете) и шпаклевкой сравняет страхи с серой стеной, заставив на время о них забыть — лишь в помощь. — Как ты себя чувстуешь? Тебе лучше после лекарств? Парень молча кивает. И в комнате по-прежнему стоит знакомый полумрак. Нечто изнутри человека боле не светится — только тлеет многие годы, догорая пеплом. Впрочем, ничего кроме него они в жизни не знают. Теперь и наверху вместо снега сыплется остывающая в полете белая пыль. — Я прервал тебя? — осторожно уточняет старший, а зрачки несут в себе совсем другое, и их содержание не соответствует произнесенному; сидящий выше замечает, но снова делает вид, будто нет. — Не хотел отвлекать, мне просто казалось, что ты ещё не очнулся к этому времени. Он явно пришёл не только для того, чтобы удостовериться в целостности важного человека — хочет о чём-то поговорить. Сказать, мол, Чонсон сильно не волновался после последней потери сознания младшего на полигоне — тоже будет ложью. Пак был обеспокоен тем, что ситуация контролирует дорогое сердцу сильнее, чем он. А снять недугу с чужого тела хотелось буквально голыми руками, став колдуном, но это, увы, было уже чем-то богоподобным. А Чонсон всего лишь человек — он не всесилен, даже если с подростковых годов его в шутку зовут толстокожим (потому что морально выносливее остальных) и двужилистым (потому что физически тоже); а значит, с дополнительным топливом. Но по-прежнему без волшебной палочки. — Всё нормально, я проснулся и закончил до того, как ты пришёл. Неудивительно, что бледный брюнет напротив, от чьих прежде завидных мышц остались одни только кости, молится Богу Солнца — как и многие здешние жители — ежедневно. Не боясь потратить драгоценный воск, запасов которого достаточно мало в деревне — свечи здесь на вес золота и используются только в важных случаях, когда факелы на улице уже не горят, а надо срочно написать или прочитать что-то важное.Но бумага тоже отнюдь не роскошь, и в случае этого дома — её здесь нет совсем, когда всё предпочтение и расходы отданы на дорогие комнатные свечи. Как ни посмотри, исключений не потерпят. Молитвы Богу исчезнувшего раз и навсегда Солнца — для каждого здесь единственная спасательная соломинка, позволяющая окончательно не рухнуть в яму отчаяния. Они ему необходимы. Если в той же степени всем остальным — ему в первых строках. Чонсон это знает, а потому, даже один из немногих не верящий в то, что придуманный подземными жителями Бог Хэ, названный в честь Солнца — существует, — ничего не говорит младшему. Хотя у «упорного молельщика» потребность в зажженных свечах заключается только в том, что на стене, среди всех плакатов столетней давности, (то есть ещё довоенных времён, когда люди жили наверху), есть изображение предполагаемой внешности того самого Бога. Оно нарисовано простым карандашом — юное лицо парня, огромные сережки в ушах в виде солнца с двумя пчелами в центре шарообразной формы, и корона, напоминающая египетскую. Правда, внешность ближе к азиатской, но экзотический рисунок знатно потаскала жизнь: черты и линии портрета расплылись из-за изначально не качественного материала. Пак не уверен, где его друг это отыскал, однако последний был свято уверен в то, что внешность принадлежит именно молодому Богу Хэ. — Чонсон-хён, мне снилось море. Огромное, бескрайнее море, песок под ногами, и все было столь реально… — Получается, что одно из твоих желаний исполнилось? — Пак отлично знает, что младший долгое время хотел насладиться подобным осознанным сновидением. — М-м, — положительно кивает парень. Старший подползает чуть ближе и протягивает ладонь, чтобы прикоснуться к той, что брюнет опустил рядом с его. Подушечки пальцев и мозоли к таким же мозолям = мгновенная реакция; гулкий вздох откуда-то сверху. Удается одобрительно погладить кончиками пальцев выпирающие костяшки, на которых выделяются расплывающиеся синевой рек вены, но кожа вокруг них бледнее в разы, и чужие пальцы ощущаются в миллионы крат холоднее собственных. Чонсон слабо улыбается прикосновению, которое не отвергли и не отвернули, но улыбка предательски дрогает. Жаль. Люди, изначально созданные для того, чтобы жить и счастливо танцевать под лучами оранжевого Солнца, а не солнцеподобных факелов того же цвета, которые никогда не заменят его в полной мере — не всегда способны справиться там, где нет почти ничего из необходимого. Не все тела реагируют на отсутствие светила и его замену одинаково: некоторые по прошествии сотни лет приспособились, кто-то умер вскоре после перемещения под землю, а кого-то слабость настигла спустя годы. Но ведь достигла. Пожили и усохли, как цветы без фотосинтеза и воды. Пожалуй, ещё трагичнее, чем умереть ещё в утробе матери переселенки от недостатка питательных веществ. У младшего вот наверняка были какие-то силы, раз он не только родился во времена волны первых подземных, а потому и сорванных беременностей, продержался до двадцати пяти лет, однако. Не теперь. Он угасает на глазах, словно его сестра в своё время, подобно солнечному шару, что навсегда затерялся в ядерном пепле. В таком случае проще было оказаться на запретной поверхности, увидеть свет хоть раз и просто мирно ждать своей гибели там. Чонсон держится молодцом, а в его теле есть достаточно сил для того, чтобы прожить ещё пятьдесят вёсен и не загнуться, как слабое деревце, но сам для себя он уже давно перестал быть поводом для переживаний, потому как смысл его существования… Сонхун… Сонхун скоро умрёт без Солнца, а потому никто не в праве запрещать тому молиться ему же, прося о спасении. Пак, забыв о том, что обещал себе сохранять дистанцию, не желающий больше сдерживаться, поднимается с деревянного пола и, усаживаясь рядом с Сонхуном, сидящим в одной тонкой майке, крепко его обнимает. Одна рука на правой лопатке, другая придерживает затылок, чтобы было удобнее притянуть к себе, прижав чуть сильнее дозволенного. Получается кожа к коже. И так, чтобы ощущалось, как бьется об собственную грудь чужое сердце; зеркалит твое собственное. Нет сил терпеть, когда ощущаешь ухудшения чужого состояния собственным телом. Температура Хуна редко поднимается выше тридцати пяти и шести, он всё стремительнее приближается к трупу даже по ощущению при касаниях. И постоянно мерзнет, а Чонсону только и остается, что греть его, отказывающегося забирать шерстяное предложенное одеяло, собственным телом. Сказать «я же говорил, что нам стоит поменяться пледом или по крайней мере одеждой» оседает на дне горла, когда парень, так и не отпустивший младшего, а прижимающий его к себе только сильнее и с неким надрывом, будто потерянную конечность — часть себя — слышит, как тот произносит совсем отвлеченное: — Чонвон сильно рисковал, раз пришёл сюда во время комендантского часа. — Откуда ты знаешь? — задаёт вопрос Чонсон, но этому разговору вовсе не удивляется, продолжая гладить Сонхуна по пока ещё густым черным волосам, которые изо дня в день тускнеют и выпадают сильнее. — Сквозь сон я слышал, как открывается дверь. Меня мало что способно разбудить в тяжелые дни, но дверь и звук её скрипа, почему-то, я всегда могу отличить, даже пока вижу осознанные сны… — он слабо крутит головой, переключаясь, и будто не замечает близости, потому что не обнимает Чонсона в ответ. Руки расслабленно беспрепятственно и всепозволяюще остаются лежать по швам, как у безвольной куклы. Сейчас, наверное, даже если старший Пак толкнет на кровать, Сонхун просто послушно на неё свалится, ожидая дальнейших действий. — Он уже ушёл? А я даже его не поблагодарил… — Чонвон в полном порядке. Я позволил ему переночевать у себя, а потом проводил домой. Немой мальчик из другого конца деревни очень импонирует Сонхуну. Пак считает его добрым и искренним, в отличие от себя, мечущегося между тем, что «чувств много, они разнообразнее гранат в подземном бункере» и тем, что «проще на них забить, чем браться распутывать этот клубок, а затем ещё и показывать другим, какие поделки умеешь делать из красных нитей». Последние ведь повлияют на все вокруг. Быть способным чувствовать открыто, не боясь, что тебя ранят, и не скрывающим это — чревато и стоит большой тяжести на психике. Сравнение с гранатой приходило на ум неспроста, ведь эту вещь можно использовать очень по-разному. С ней надо уметь обращаться: она может как защитить от врага, так и оторвать голову тебе самому. С чувствами то же. Слова, действия, взгляды, поступки — ровное проходит мимо незамеченным, а вот силой небезразличия реальность толкается, как колесо или домино, и вот, ты уже влюбляешься в того, в кого нельзя. И не любишь того, кого следовало бы. Кого было бы удобно и правильно. Сонхун безэмоциональный. Но эмоции и чувства — это разное. Можно очень много чувствовать с абсолютно каменным лицом, а можно быть полностью пустой, звенящей банкой, показывая эмоции, ни одна из которых не походит на действительность. А вот на домашний маскарад — ещё как. Насилие над самим собой. Сдерживать истину или таскать в карманах якорный по весу груз в виде песка, который швыряешь людям в глаза, чтобы они ни за что не видели правды о тебе — одно не легче другого. Не зря говорят, что импонируют те, кто носит в себе недостающие тебе самому элементы. Чонвон — тот самый варишка, который прямо в руки поставляет лекарства, столь жизненно необходимые младшему из Паков. Лишенный способности говорить мальчик смелый, он «волевой» — и способен выражать свой внутренний мир лучше тех, кто обладает привилегией издавать звуки. Не то чтобы Сонхун последний трус, просто минуты его слабости порой бывают очевидны — спрятаны за толстой коркой льда, и последствия всегда перед глазами. Если бы не помощь Чонсона и остальных неравнодушных, Хун уже бы давно смирился, лег, свернувшись калачиком — и умер. А пока он все ещё чудом жив.

Чудеса носят людские имена.

Дело в том, что последние препараты в Хэе — это оставшиеся со времен великой эвакуации запасы, а потому используются а) лишь для первой пятерки высокопоставленных лиц, а в случае сонхуновской болезни — только для канцлера; б) для остальных — про условии, если главы деревни дадут особое распоряжение о выдаче лекарства определенному человеку. Чаще это происходит в виду исключения. Которого с Сонхуном не произошло. — У него, кстати, скоро день рождения. — Откуда ты знаешь? — повторяется вопрос на каком-то попугайском языке; Пак все чаще ведет себя рассеяно, а его мысли как будто сосредоточены на чем-то, что требует очень подробного обдумывания. Что, признаться, настораживает чувствительного Сонхуна, чья интуиция достаточно развита, чтобы своим ментальным обонянием учуять пока ещё неочевидный запах горелого. — В смысле откуда, Чонсон? Я спрашивал! В отличие от тебя, по крайней мере, интересуюсь о людях вокруг… В других же случаях, которых большинство — слабым просто позволяют умереть. Нет смысла бороться за тех, кому можно только продлить страдания, пока в помощи нуждаются сильные; способные продолжать жить после малого вмешательства. Номерованные и названные имеют свои привилегии, но так было всегда и везде, ещё до кардинальных перемен в мире. Всего лишь имело другие термины. — Не хочешь как-нибудь поздравить его? — Может приготовить что-то вкусное к следующему приходу? Не знаю даже, сколько свечей ставить… — Семнадцать, хён. Ему будет семнадцать. Людей в деревне проживает достаточно много — и раздать порядковые номера каждому было бы проблематично. Во избежание анархии в замкнутом пространстве в свое время здесь сделали верхушку. И поскольку всё с перемещением людей на километры вниз произошло быстро, устрой типа «президент и парламент» обещал не состояться. Так и было принято решение ограничиться лишь условностями — временной главой стал канцлер и военное руководство, однако главную роль играли сами порядковые номера. Шутки про «первый на деревне» перестали быть шутками. Людей выбирали не по материальному состоянию, и никто не создавал передачу статуса от родителя к ребенку — значение имело лишь… Смешно, но химическое, молекулярное составляющее человека. Первые номера получали самые потенциально выносливые и здоровые. Те, кто даже будучи щуплыми на вид, имел в организме достаточно накопленных элементов — и ещё долгие годы справился бы без Солнца. Чонсон — тринадцатый. И пускай чертова дюжина с понятием названности сами по себе — это уже достаточно высоко в пирамиде власти, а многие его связи, как и сам статус, могли устроить относительно безбедную жизнь — этого было все равно недостаточно, чтобы обеспечить Сонхуна необходимыми медикаментами. Да будь Чонсон хоть шестым, но не относясь к пятерке, не имел доступа к ограниченному провианту. Ну и болезнь Сонхуна не оказывалась «смягчающим обстоятельством», поскольку была предусмотренной условиями жизни под землей. Ожидаемой. Младший Пак признавался «негодным для выживания без Солнца». Поэтому его разжаловали, проигнорировали высоту бывшего поста, и отказали в помощи. А вот Чонвон был абсолютно никем — у него вообще не было порядкового номера. Да даже документов, вроде как, не присутствовало при парнишке; просто щегол, беспризорник, который талантлив в присущем себе подобным людям ремесле. Воровстве. А таланты, как известно, следует развивать, а не запирать на замок. Вот он и практиковался, таская со склада обезболивающие, которые Сонхуну отказались предоставлять по хорошему, обрекая на мучительную от болей в ломких без солнца костях смерть. Однако болезнь отобрала у Сонхуна не только высокий пост и статус почитаемого военного, но и шанс на устройство личной жизни. В Хэе трепетное отношение к браку, однако люди всегда старались выбирать максимально здоровых — очередной культурный обычай, сформированный обществом наспех: под землей оказалось ограниченное количество выживших, а им нужно было размножаться. Грубо говоря, размножаться качественно, чтобы последующие поколения оказались достаточно сильными для жизни без Солнца. Мутировали, став способны прожить в пещерах ещё сотни лет, и случилось бы это прежде, чем оставшееся после произошедшего человечество вымерло. Признаком мутации и самым большим успехом было рождение кареглазых детей, но среди лишенных основной части меланина подземных жителей, никогда не видевших настоящего света, то было редкостью. Даже Чонсон с Сонхуном с их отличным рангом обладали исключительной прозрачной синевой радужек. Почти на грани аквамаринового. Стоило благодарить другие показатели организма, что были отличными; у одного из них, правда, только до поры до времени. — Боже, а мне уже двадцать пять… Так с Чонвоном, выходит, целые восемь лет разницы, — и недолго подумав, — чего ты смеешься? У тебя и то девять, старик, — хмыкает Сонхун. — Намекаешь на то, что пора искать жену? — отстраняется Чонсон и смотрит шутливо, но не по-доброму. — Заводить семью и оставлять пост? Люди здесь долго не живут — глубоких старцев не осталось вообще, максимум взрослые; те пожилые, что были, давно стоят в вазах прахом, в знаменитом поминальном саду Хэи. И двадцать пять — края для вступления в брак, потому как всем надо торопиться. Пак Чонсону двадцать шесть и он это правило, мягко говоря, немного проигнорировал. Так, самую малость. — Если искать тебе, то найдешь мгновенно. — А тебе что, нет, аджосси? И легкомысленный «пих» в плечо от Сонхуна. Те, кто был недостаточно силен для того, чтобы продолжать род таких же «приспособленных» к новому виду жизни, больше напоминающему выживание — либо оставались одни, либо объединялись узами брака с такими же, как они сами, и не имели детей; однополые браки так же приветствовали. Ничего не оставалось, ведь тем слабым ходячим мертвецам нужно было как-то бороться с одиночеством. Искать себе пару хотя бы среди подобных, без продолжения рода. Сонхун получился недостаточно сильным, хотя в своё время добрался до цифры «три» — стал третьим человеком Хэи благодаря достижениям в армии, но пробыл недолго из-за внезапного ухудшения здоровья. Одолела типичнейшая из болезней, от которой умерли в начальные пять лет после перемещения под землю первые переселенцы. За последние же годы она стала редкостью: все оставшиеся в живых были достаточно крепкими как для того, чтобы заболеть подобным. Сонхун оказался уникальным в худшем смысле слова, раз зашел столь далеко, будучи «нежильцом» по определению. Ведь вылечить его могло только то, чего не достать даже при большом желании — Солнце. Все остальные распития таблеток — попытка погасить побочные эффекты, а не само заболевание. Потому старание заглушить боль без возможности излечить её причину — пустая трата и без того ограниченного провианта. — Да кому я такой нужен? — смеется Сонхун чуть хриплым голосом и стыдливо отведенные секунду назад глаза резко встречаются с чонсоновскими. Неловкий смех продолжается в попытках разбавить атмосферу, но на этот раз в своей натянутой радости он совсем одинок. Чонсон не смеется, а Пак продолжает уговаривать себя сам: когда трагедия неизбежна, о ней действительно лучше пошутить, нежели принимать отчаяние. Пожалуй, единственный способ пережить что-то поистине мрачное и заставляющее чувствовать тебя обреченным. Например, в глубокой древности казни могли избежать только шуты. А вот серьезность в глазах Чонсона пугает — пожалуй, именно по этой причине Сонхун старается лишний раз в них не заглядывать. Но в этот раз уж так вышло, что заглянул. Мать твою… Теперь и сам Хун уверен, что Пак не угомонится, пока не скажет ему то, что пришёл сказать. — Никто не возьмет меня под руку и не поведет под венец… — дошептывает вдогонку Сонхун, надеясь, что сумеет перебить старшего, но Чонсон отвечает сразу: — Кто сказал? Цвет в глазах все больше напоминает тот самый океан, что добирался вверх по коже и достигал коленей во сне. Но будь Чонсон его истинным человеческим подобием — заставил бы захлебнуться, и утащил в свою глубь обратным течением, а не просто невинно пощекотал коленные чашечки. У Сонхуна глаза тоже голубые — почти бирюзовые, как не оттаявший в Антарктике, сияющий лед. Замерзшая вода сильно отличается от плещущих волнами и водоворотами морских пучин. Но Хун не считает себя красивым. И на то сильно изменившиеся с течением времени стандарты красоты, которым с годами все труднее соответствовать. Вот Пак Чонсон — это да. Острый подбородок, смуглая кожа, темные волосы и даже несколько родинок на шее, скулах, плечах, указательных пальцах. Родинки здесь самая большая роскошь, потому что у людей их очень и очень мало. Чонсон счастливчик в этом плане — с точками на теле и пигментными пятнами здесь связаны исключительно положительные приметы. А вот Сонхун… Не то чтобы противоположность, но разительно отличается. — Да… Все? — звучит вопросительно, пока он мешкает, но в конце концов Хун не выдерживает, сдаётся, а голос ломается под давлением разбухающего в горле смеха. — Я по нашим меркам бракованный, так что… — Я лично знаю людей, которые рассматривают тебя, как партнера, — твердо заявляет Чонсон, дергая подбородком. — Ты про вторую? — речь о симпатичной помощнице канцлера, которая постоянно ошивалась рядом с Сонхуном, когда он был военным, третьим. Чуть ли не фанатка номер один… — Она тоже подходит на эту роль, но я не про неё, — наотмашь. — А про кого тогда? Чонсон поджимает губы. Облизывает попутно. Плохой знак. Сонхун не отводит зрачки дольше привычного, и в том его ошибка. Это становится то ли поводом, то ли удобным моментом. Чонсон видит ни то шанс, ни то вообще ничего не видит — а только чувствует, как привык. Хотя моментов, когда он думает головой, в сумме оказывается больше, чем когда делает то же самое сердцем… Последнее вовсе не лишено чувств и эмоций. По крайней мере к Сонхуну — точно. Он хватает за щеки обеими чуть шершавыми ладонями и осторожно наклоняется, чтобы оставить касание мгновением — отнюдь не глубоким поцелуем. Пам. Разряд. И живой будто мертвый — сердце замирает. Оно пропускает искру и столбенеет, но не от вспышек фейерверков — а как короткое замыкание в себе, от которого ещё потом идет странно пахнущий дым и прекращают работать электрические будки. Легкий чмок в губы и продолжительный зрительный контакт после кажется ударом по слабому месту на карте души. Ведь умело бьют туда, где лед тонкий — и Сонхун крупно вздрагивает, будто его таким образом привели в чувства, не дав успеть распробовать чужие губы и переживать собственное потрясение удовольствие. Младший Пак себе не верит. В то, что желает насладиться, потому как подобная близость оказывается явлением временным — пробной. Мол, «демо-версия, докажите, что хотите подтвердить покупку и перейти к полной». Распробовать полностью то, что специально не позволили с первого раза, хочется. А ещё колется, как будто море, что заигралось и чуть не утащило на дно окончательно — перед тем, как отпустить на берег, в грудь засунуло морского ежа; раскрытыми иголками на слизистую, прямо в мякоть слаботелого сердца. И хочется разорвать на себе одежду, раскрыться всей грудью, лишь бы позволили унять это жжение. Дыхание учащается, воздуха становится мало. Старший мог бы помочь — и сделал бы это с радостью, но это далеко не единственное, за чем он пришел сегодня. Неужели губы — это просто кнопка запуска, с помощью которой можно получить все, что захочешь, лишь если правильно нажать? Чонсон ведет себя пылко с ним почти всегда — страстен к жизни с той же силой, но этот поцелуй был таким невесомым и поддельно невинным, словно они никогда не целовались прежде, хотя это не правда. А вместе они не только целовались. Мужчина, тем не менее, не отстраняется до конца и насовсем, а приближается вновь и замирает в миллиметрах от губ. Сонхун может словить такое же напряженное, нелегкое дыхание собственными устами. Потому что Чонсон наверняка сам сдерживается перед тем, как повалить на кровать и нависнуть сверху. Знал, что так будет. Все чувствовал — и опять проигнорировал, завязав готовящейся закричать интуиции рот. Пак порой просил себя не хотеть этого, но тело требовало ещё прежде, чем реагировало. Получается, что ровно половина была «за». Жаль, та, что сильнее. Сонхун не хочет слышать то, что он скажет дальше, потому что касание было пробным не перед тем, как примкнуть к устам и заставить (не грубой силой, а нежным взглядом) раздеться — Чонсон хочет оголить не тело, а душу. Помочь Паку избавиться от того надоедливого колящегося ежа меж ребер. Посадить там цветы — жаль, почва Сонхуна больше не пригодна для роста чего-либо. Но Чонсон хочет именно его. Так, чтобы до костей и запутаться ребрами, будто им — гнуться с легкостью, будучи теми самыми нитками из клубка, что старательно распутывал (но так и не распутал до конца) Сонхун в мыслях. Будто они одинакового цвета. Будто нить вообще одна, а не две связанные. Но в случае Сона и Хуна — они разные, и цвет их совсем не похож. Но Чонсон, размягчивший мешающую на пути к сердцу, защищающую его костную ткань скорее, чем то сделает болезнь (а она сделает), и заставивший Пака желать потянуться за касанием назад, к нему — спрашивает прямо в губы. Чуть принаклоняя голову в бок, чтобы едва ли ощутимо, невесомо коснуться кончиками носов, заставить от такой близости проглотить звуки другого человека, впитать все сказанное: — Я же не просто так тебе об этом сказал с подобной уверенностью. Оно не может пройти мимо ушей Сонхуна, что так сильно любит кричать «лалала, ничего не слышу», их затыкая. — У меня не могло не быть оснований. — И?.. — чуть приоткрывает рот, слабо понимая, но в то же время догадываясь, Сонхун, когда одна рука Чонсона приспускает лямку майки на плече. Застывший, точно мраморное в его случае (потому что мертвецки бледный) изваяние, Сонхун надеется, что все ещё дышит. — Ты уверен, что хорошо подумал, прежде чем… — Да, я хорошо подумал. Не знающий, что будет с нами завтра, я хочу, чтобы… Знаешь, я хочу… На поверхности Сонхун считался бы красивым. Но здесь, внизу, где изголодавшихся по лучам солнца, бледных пруд пруди, эталоном красоты является смуглость, насыщенность карего, а не небесного — наличие в коже, волосах и глазах пигмента. Родинок. А у Сонхуна их нет. Ни одной. Из предметов гордости только черные волосы, и на том спасибо. Ему очень многого не хватает, а до идеала как до луны на корточках. Но не для Чонсона. — Нам уже обоим исполнилось двадцать пять… Нет, нет, нет, он не может это сказать — у Сонхуна в голове пустота. Лучше бы она оказалась и вокруг, а старшего вовсе не было в этой комнате. Казалось бы, что стоило предугадать подобное развитие событий в том числе. И заткнуть Чонсона более откровенным и длинным поцелуем первее, чем запретное вылетит наружу — но никто из них не в состоянии отмотать назад и отменить сказанное старшим вслед, когда он привычно расположенно улыбается, оглаживая щеку пальцами, и поднимает брови вверх. А на его прежде идеально гладком лбу оттого полосами образуются морщинки… Он же наклонился специально, лишь затем, чтобы было удобнее смотреть на Сонхуна с восхищением. — И я больше не хочу тянуть. Снизу вверх, со словами: — Ты… — и мучительной паузой.

Что ж, после того, как началась ядерная война и на поверхности больше не осталось живых людей, список возможных вариантов под землей оказался невелик. Найти настоящую любовь среди остатков стало чем-то из разряда невозможного. Приходилось подбирать то, что есть.

И Пак Чонсон был лучшим из всего, что знал Пак Сонхун. Они ведь даже росли вместе — и во всём были первыми друг для друга тоже.

Ладони снова перемещаются вверх с плеч на лицо, и покоятся на обеих щеках, глаза — в глаза, и кажется, словно можно услышать стук его сердца. Или же это собственное?.. —…выйдешь за меня, Пак Сонхун? Лучшим из того, что знал в своей жизни — да. Однако выбрал ли бы его Сонхун, как своего единственного, если бы той войны никогда не случалось, а сам Чонсон был всего лишь…

Одним из восьми миллиардов?