в малороссии всегда солнечно

Николая, к его глубоко-ироничному удивлению, не зарезали, как какую-то свинью на праздничные дни. Бывший император всероссийский был помещён в Петропавловскую крепость, где находился и по сей день. Сколько уже минуло времени? Ему казалось, что целая жизнь прошла. Там, за маленьким окошечком его личного ада. С ним не разговаривали даже когда подавали еду. Идеология, а впоследствии победа заговорщиков, считающими себя спасителями, привела другие умы к выводу: смерть самодержавию. Смерть узурпаторам. В камере похолодало, но Николая это волновало меньше всего. Как там его супруга, как наследник? Что может взбрести в голову жестокого Пестеля или Муравьёва-Апостола, который настолько аккуратен в своих действиях, что не станет препятстовать лишней страховке. А смерть его наследника ещё как обезопасит этих ничтожных людей. Пестель врывается совершенно неожиданно, заставляя Николая резко зажмуриться. Именно его он хочет видеть меньше всего. Полковник был пьян. Это можно было заметить невооружённым взглядом: мятая рубашка, перекошенный мундир, тяжёлое дыхание и покачивающаяся фигура в целом. — Ваше Императорское Величество! — хриплым и очень издевательским голосом приветствует его Пестель. — Как вам тут нравится? Николай усмехается, молча отводя взгляд. Он не хотел этого. Этого разговора, этих взглядов, этой б о л и. — Не смей меня игнорировать! — шипит Павел, резко оказываясь рядом и хватая Николая за плечо. Когда горячие, сильные пальцы Пестеля оказываются на оголенной коже оппонента, вздрагивают оба. Один от осознания своей слабости перед ним, другой от понимания: не ссориться он сюда пришёл. — Что же вы хотите от меня, Павел Иванович? Пестель горбится весь как-то. Отступает быстро, почти незаметно. Николай понимает почему. У него голос был не сломленным, а каким-то насмехающимся. Павел всегда ненавидел насмешку. — Ты не просишь встречи. Не желаешь разговора. Неужели смириться и ждать было твоим решением? Николай медлит с ответом, медленно и размеренно вдыхая непонятную вязкую атмосферу. — О чем нам разговоры вести? Я уже поведал князю Трубецкому: вы не получите моего отречения и признания народа. Пестель перебивает его смехом. Не тем, который он показал Николаю давным-давно, в Малороссии, когда солнце светило ярче, воздух был горячее парного молока, а поцелуи слаще мёда. Это другой смех. С надрывом. С яростью, понятной лишь её обладателю. С примесью такой боли, что Николаю остаётся лишь замолчать. Нервы у обоих не сплав какой. Могут и надорваться. — Ты не слышал пронзительную речь Муравьёва-Апостола, — со странной интонацией отвечает наконец он. — Народ признал нас и возненавидел тебя без твоего же одобрения. Николай прикрывает глаза. Отвечать что-то было бы самым глупым, что он делал в своей жизни. Ещё глупее, чем нежелание переложить все на плечи Константина. — Зачем ты здесь? Павел хмурится. Николай смотрит на его складку на лбу и поражается сам себе. Ему безумно хочется в Малороссию. — Ты больше не будешь заключённым здесь. Сенат отправляет тебя и твою семью в ваше имение под Дальнегорском. Сопровождающие будут следить, чтобы ты не сделал то, о чем мечтаешь с той самой даты. Им приказано стрелять. Не забывай об этом. Пестель резко разворачивается к выходу, щелкая каблуками. Николаю не остаётся ничего, кроме как смотреть вслед. — Я скучаю. Рука, облаченная в белую ткань перчатки, вздрагивает, не смея касаться двери. — По Малороссии. Его голос не отдаёт горечью или мольбой. Николай констатирует свои чувства, и Пестель знает это лучше всех на свете. — Я тоже. Голос полковника, наоборот, выдаёт его с головой. То ли напряжением, с которым он сжимает что кулаки, что челюсть — да так, что скулы ходуном ходят; то ли каким-то полу-состраданием, полу-сетованием. — В Малороссии сейчас солнечно. Он уходит так же молниеносно, как и появился прежде. Николаю остаются развороченные воспоминания и блеск изумрудных глаз полковника.