Увядание камелий

      «Не думай о нем!» — на каждом шагу, отрывисто, зло.       Пусть тот мужлан склонился к своей девочке совсем, как Он, пусть это тот же наклон головы, самозабвенное любование, хотя на деле у него на роже сальная похотливая гримаса, пусть в ее волосах покоятся цветы, пусть и не такие дивные и крупные, пусть она так же отворачивается, смятенно понурившись…       Ему нет места!       Одергивать, бить по рукам, точно вцепляясь в простертую кисть и заламывая — непримиримо и хлестко, до фиалковой цепочки по предплечью.       Неизвестно, кто осаживает чаще — мальчишка или она сама…       — Забудь о нем.       В коридоре полумрачно. Михо холодно таращится в расплывчатое чрево. Звериное зрение ложится поверх, будто скалывая пустую породу, освобождая из щербатой плоскости грани.       — Вы и в моей голове, господин? — уже нет надобности принуждать себя: голос бесцветен, вял. Пусть жрет и давится — пестрая причудливая рыба дохнет в сетях.       Он жмется губами к ее макушке, будто надеясь отомкнуть спесивый ларец.       — Нет. Но я отчаянно ищу пути туда проникнуть…       (который век)       — Для вас там будет только черепная коробка, мозг, — цедит она отрешенно. — Брызнет гранатовым фейерверком, если сжать в кулаке — вы же любите, когда ярко?       (я желала бы забыть, что заперта в твоих объятиях, но ни одно чувство не позволит мне столь сладко обмануться. Так как же отречься от Него, если воспоминания ровно так же стоят за спиною и сковывают — болью ли, сожалением?!)       Божок хохочет, привалившись к стене.       — Михо, ты как осень! Пылаешь ослепительно и завораживающе, но рано или поздно твои сокровища будут втоптаны в грязь! Да и каковы они? Засыхающие уборы, сожженные солнцем, шелуха, хлам, ведь летний бал миновал! Кленовые культяпки, распростертые будто в мольбе о пощаде…       Ее одежда — водопады. Всегда найдется наглец, который обойдет шлейф струй и проберется в тайную пещеру, кою воды желали бы утаить. Холодная пятерня ложится ей на ребра — гадко. Изнеженная и гладкая кожа — холеные лапы клиента. Ладони того, кто сеет рождение и приносит смерть, должны быть огрубелыми, шершавыми, со скребущими наждачными прикосновениями. Ведь это все равно, что резать по дереву, полировать, обстругивать чурбаки и рубить лес до кровавых мозолей! Его пальцы с наслаждением впиваются, ложатся в выемки между костей: вероятно, он врачует себя иллюзией единения.       — Неужели Кихён распнул и сорвал в тебе все? Не осталось ни одного листочка, чтобы я мог раздавить? — он в задумчивости выстукивает что-то на ее боку. Михо кажется, что проклятый звук мечется внутри, отражается эхом, сбивая сталактиты и выдавливая на легких синяки. — Значит, нужно преподнести тебе что-то новое… нечто, к чему ты не сумеешь остаться равнодушной. А потом — забрать и расколоть на твоих глазах?..       Девятихвостая порывается спросить: «А ты уверен, что все еще существует что-либо, способное меня задеть? Возможно, я уже слишком привыкла облачаться в безразличие?»       И замолкает, ловя поверхностную и себялюбивую ложь.       Уже сколько годов она покладисто отзывается то улыбкой, то искусанными губами всего-то на имя: дрессированная лисичка-шавка, блестяще выполняющая команды.       Ухи — крик, такой, что раскрошил бы дерево       Сину — надежда, суетливая и безучастная       Ее девочки — мимолетная эгоистичная нежность       Кихён — помрачение.       Небожитель хихикает, поглаживая костяные дуги, и восклицает с приторным восторгом:       — Михо, да это же почти клавиши — давай сыграем!       Череда маленьких бесшумных ударов — в груди землетрясение, которое сотрет ее изношенное выгоревшее сердце в сливовый порошок. Михо открывает рот и выбрасывает звук за звуком, понятия не имея, где находит их, такие чистые, пронзительные и тошнотворные. Самсин льнет к ней и рассеянным шепотом на ухо переводит то рубленое послание, что выводит на фарфоровых останках ее существа:       — "Однажды, в моей голове останетесь лишь Вы, господин…"       Она трет обвивший запястье алый шнурок и, прервавшись, возражает, внезапно развеселившись:       — Но не скоро, не скоро…       Он хмыкает и на миг лишает ее сознания — навзничь в угольный омут и вынырнуть, полоумно моргая, сбрасывая с ресниц смоль.       — Может, в следующей жизни?       Михо пожимает плечами: ею владеют и никогда не отпустят, и неважно, любовь ли это к Кихёну или же одержимый бог.       — Есть запахи, которые не выветриваются. И это отнюдь не вонь твоего табака.