Something Different

      В их старой комнате с выкрашенными в черный окнами горел тепло-желтый свет нескольких свечей. Комната, в которой когда-то жили двое, была увешана рисунками с изображением исключительно их самих, и лишь на меньшинстве из них можно было разглядеть маленького зеленоглазого мальчика. В их небольшом убежище, некогда принадлежавшем им двоим, была хаотично разбросана одежда, бутылки из-под спиртных напитков и маленькие разноцветные кругляшки таблеток. Теперь это место вновь принадлежало ему одному, и здесь не было места посторонним. Ваас лежал на тигриной шкуре, заправив руки за голову, и взглядом пробивал дыру в еле видимой в тусклом свете надпись на стене. Ярко-красные буквы кричали ему «Доктор Лиддел Лжет». Мужчина повторял эту фразу полушепотом, изредка прерываясь, чтобы прикурить очередную сигарету и сделать глоток из уже далеко не первой бутылки. Ритуал, который он повторял уже несколько дней подряд, чтобы это знание оставалось с ним и в кошмарах, где ухмылка с лица доктора не сползает, а его голос проникает все глубже в сознание. Где руки, закованные в путы смирительной рубашки, так и стремятся вырваться, чтобы обхватить хрупкую шею довольного собой лечащего врача, и давить-давить-давить, пока воздух в его легких не кончится. Шепча свою мантру, он оттягивал момент погружения в сон. Закрыть глаза было равноценно потере незамутненной речами доктора частички разума. Его взгляд метался от надписи к расположенным вокруг нее многочисленным рисункам, в то время как губы не переставали еле слышно шептать. Перестать произносить эту фразу было равноценно забыть то, что ему сказала она. Та, что закрылась от него в своем первом на этом острове доме. Та, что вводила в заблуждение и бешенство своим затяжным молчанием и совершенным безразличием. Та, что вот уже неделю не позволяла прикоснуться к себе. Такое ее поведение распыляло сомнение, а ее уверенно произнесенные ранее слова о том, что она принимает его, теперь звучали в его голове с толикой фальши. А верить доктору Лидделу становилось будто бы проще. Смочив горло отвратительным на вкус виски, Ваас поморщился и отшвырнул от себя бутылку. Теперь на полу блестела желтовато-коричневая жидкость, а прозрачные осколки расположились рядом с тигриной шкурой. Закурив новую сигарету, он принял неудачную попытку встать на ноги. Его тело отказывалось двигаться в нужном ему направлении, и он тут же плюхнулся обратно на тигра, чудом не задев разбитую бутылку и минув кисло пахнущую жидкость. Прокричав ругательства в сторону своего неуклюжего тела, Ваас сделал глубокую затяжку и выпустил едкий дым изо рта. Возможно, он был слишком груб с ней, когда они остались одни тогда. Она стояла рядом с телом Гаспара, все еще держа пропитанную его кровью тряпку, и не отрывала свой взгляд от дыры в его виске. Тогда, он подошел к ней, чтобы забрать эту чертову тряпку из ее рук, выбросить ее в самый дальний угол больничного крыла, и увести девушку в их комнату. Возможно, он говорил тогда, когда надо было заткнуться. Скорее всего его голос звучал слишком громко, когда она, отойдя к окну и сжавшись, отказывалась идти с ним в их комнату. Возможно, поэтому их комната вновь целиком и полностью принадлежала лишь одному ему. Его небольшое пространство погружалось в полный мрак. Фитильки свечей, соприкасаясь с расплавленным воском, быстро гасли и оставляли после себя запах парафина. Ваас, потушив докуренную до фильтра сигарету о пол, неспешно встал на ноги и подошел к кровати. От количества проглоченного и выкуренного его дыхание было тяжелым. В его глазах неприятно щипало от смеси запахов. Завтра он с ней поговорит. Все завтра. Сейчас нужно было продолжать шептать. Уже лежа на кровати он проводил этот ритуал, надеясь, что таким образом ему будет легче проживать очередной кошмар. Прежде чем комнату озарил едко-желтый свет лампы, он заставил себя прокрутить одно воспоминание, в котором он был совершенно и безоговорочно счастлив. Тогда, опухшими и покрасневшими глазами, он смотрел в застеленный клубом дыма потолок. Его дыхание замедлялось. Голова наполнялась яркими красками. Тогда, он слышал ее смех.

***

Заливистый смех резко оборвался. Сквозь сон он слышал треск и гудение люминесцентных ламп, которые в дополнение к неприятным звукам заливали помещение едким ярко-желтым светом. Ваас жмурил глаза, отчего его веки подрагивали. Он гортанно мычал. Количество выпитого алкоголя прошлой ночью напоминало о себе, раздаваясь непрерывной пульсацией по всей черепной коробке. На языке скопился привкус выкуренных сигарет и горечь таблеток. Липкий холодный пот неспешно стекал со лба на подушку, со спины на простыни. Ему было тяжело дышать. Первая попытка открыть глаза отозвалась резкой болью в затылке, а после и во всем теле. Ваас глотал воздух ртом, стараясь справиться с неприятными ощущениями. Мысленно проклинал все источники света, перебирая все ругательные выражения своего родного языка. Не торопясь, пытаясь двигаться как можно плавней, он присел на койке и потер глаза ладонями. Его брови сдвинулись вниз. Резко распахнув глаза, уже не обращая внимания на боль, он вглядывался в свои руки. Его рот приоткрылся в удивлении. Подняв голову, он обводил взглядом помещение. Здесь пол был усыпан осколками битого стекла, покрыт бутылками разных форм и размеров, полон таблеток и пилюль. Здесь стены были увешаны знакомыми рисунками, некоторые из которых валялись на бетоне. Здесь его смирительная рубашка серой, грязной тряпкой валялась на кресле доктора Лиддела. В его палате царил хаос и беспорядок. Проведя рукой по лицу и как следует проморгавшись, он надеялся на изменения. Однако здесь все осталось на своих местах даже после того, как он прикрыл глаза на несколько минут. В его палате его руки были свободны от смирительной рубашки. Здесь смешались его комната и палата. Смешался кислый запах алкоголя и запашок больницы. Его дыхание участилось. Встав с койки, под его тяжелыми ботинками тут же послышался хруст и скрежет разбитых бутылок. Ноги сами понесли его к входной двери. Ваас наивно дергал за ручку, отчаянно бил по железу, отчего в помещении раздавался гул, рьяно бил ее ногами. Дверь так и осталась непреклонной к его попыткам ее открыть. Он опустился на корточки и схватился за голову. Его дыхание сбилось. — Блять, — хрипло произнес Ваас, — сука! — взревел он. В его голове копошились мысли. Они отталкивались одна от другой. Это сон. Нужно просто проснуться.

Это всегда происходит неожиданно. Пробуждение. Нужно просто проснуться.

Какого хуя здесь все по-другому? Какого хрена я не в этой чертовой рубашке? Нужно просто проснуться.

Поговорить с Эмили. Да, я хотел с ней поговорить. Потом выпил бутылку. Много бутылок. Блять, как же много бутылок. Таблеток не меньше. Надо завязывать. Мы так давно не разговаривали. Нужно просто проснуться.

Может, это глюки? Глюки и раньше бывали. Все слишком реально. Каждый сон слишком реален. Нужно просто проснуться.

Проснись, урод, ну же! Давай!

Ваас бил себя тыльной стороной ладони. Все, окей, надо успокоиться. Я спокоен.

Разложи все полочкам, да? Я спокоен.

Он встал на ноги и принялся неторопливо расхаживать по палате, свободно жестикулируя руками. Сон.

Рисунки.

Лиддел.

Эмили.

Плечи Вааса чуть вздрогнули, когда он услышал тихий стук в железную дверь палаты. Оглянувшись на нее, мужчина сощурил глаза и сжал кулаки, готовясь хорошенько приложить доктора Лиддела свободными руками, а после повалить на пол и бесконечное количество раз вбить его голову в пол, чтобы только кровь и ошметки мозга на нем остались. Чувствуя, как по телу распространяется жар ярости, видя перед собой только ярко-красный свет, он начал двигаться к единственному выходу из своей палаты, однако, увидев, как дверь со скрежетом раскрывается, встал на месте, а на его лице вновь отобразилось замешательство. У нее бледная кожа с россыпью веснушек на скулах и переносице. В ее изумрудного цвета глазах отражался ярко-желтый свет люминесцентных ламп. Лицо обрамляли черные спутанные волосы. Ваас смотрел на нее изумленно, без сжатых кулаков и красного свечения перед глазами. Когда же она закрыла за собой дверь, в его груди будто что-то заискрилось и начало неспешно приятно растекаться по телу. — Эмили, — сиплым голосом проговорил он и уже было принялся к ней подходить, но девушка вытянула перед собой руку, дав понять, что не готова к его прикосновениям. — Думаю, нам нужно поговорить, — положив ладонь на круглый живот, она прошла вглубь помещения, рассматривая, оценивая, изучая его. — Тут стекло, аккуратно, — Ваас, потерев переносицу, плелся за ней следом. — Вижу, — кивнула Эмили, и, стараясь не наступать на осколки бутылок, подошла к креслу доктора, — тут все изменилось. — Ты пришла поговорить об изменениях моей камеры, после того как неделю меня динамила? — стараясь звучать как можно более спокойно, спросил Ваас и плюхнулся на свою койку, поджав под себя ноги. — Камеры, — безрадостно усмехнулась девушка и с тяжелым вздохом села в кресло. — Может, сядешь рядом? Не нравится мне эта хуйня, — мужчина кивком показал на кожаное сидение своего врача. — Я уже села. Эмили снова водила взглядом по комнате, будто намеренно избегала встретиться с ярко-зелеными глазами напротив. Будто всю свою смелость собрала в кулак перед тем как прийти сюда и постучать в дверь. Сейчас же ей было необходимо помолчать хоть еще несколько минут. Своеобразная отсрочка от начала важной темы разговора. Как бы ей не хотелось кричать на мужчину, ей нужно было сохранять спокойствие ради их троих. Эмили слишком долго молчит.

Почему она молчит?

Хочет уйти?

Наверняка, хочет уйти.

Конечно же, хочет уйти, просто думает, как сказать.

Зачем она снова пришла?

Снова наклеит скотч и застегнет смирительную рубашку.

Ей я позволю.

Только бы не уходила. — Я тебя не динамила, — наконец заговорила Эмили, прочистив горло, — мне нужно было время, — наконец она заглянула ему в глаза, будто ища понимания, — мне с тобой бывает тяжело, — в его груди неприятно защемило, — ты понимаешь почему? — от ее холодного взгляда Ваас не отводит глаза в сторону и брови нахмуривает, — понимаешь, почему я не говорила с тобой после смерти Гаспара? Конечно, понимаю.

Только, блять, язык не поворачивается это сказать вслух.

Многое хочется сказать вслух.

Блять!

Куда меня заносит?

А в чем был вопрос?

Мужчина наклонил голову в бок, смиряя взглядом девушку напротив. Ее голос звучал будто сквозь толщу воды, образовавшейся в ушах, в то время, как в голове бродили, кричали мысли. Когда же звучавший в его голове рой затих, мелкая дрожь прошла по телу Вааса. Он крепко стиснул зубы, и кулаки вновь крепко сжались, ведь вместо своего собственного голоса в его черепной коробке зашевелился паразит. Эмили мое место не подходит, правда, Ваас? Белок его глаз покрывается кроваво-красной сеткой, а челюсть начинает болеть из-за сильного скрежета. Она задает неправильные вопросы. Говорит то, чего не стоит. Винит тебя.

Но ведь ты ничего не сделал, чтобы заслужить такого отношения к себе, да, Ваас?

Она не смеет указывать тебе, да, Ваас?

Серая дымка застелила глаза мужчины, сквозь которую сложно было рассмотреть очертания лица девушки. — Я не хочу злиться, Ваас, но временами, злость — это единственное, что я испытываю по отношению к тебе, — Эмили поджала губы, следя за реакцией мужчины, у которого на лице читалась отрешенность, — что я сделала не так, когда мы смывали кровь с трупа нашего друга? — хрипло произнесла девушка, обнимая себя за плечи и чувствуя, как горло сцепил ком, — или перед тем, как ты уехал? — подрагивающим голосом, спросила она и шмыгнула носом, — проявила слишком много эмоций? Эмоции. Она права в своем предположении, но лишь частично. Ведь не ее эмоции послужили причиной твоего саморазрушения. Правда?

Мы говорили об этом, и не раз.

В тебе образовался огромный сгусток неправильных ощущений, как опухоль.

Губительная для тебя опухоль.

Когда же до тебя наконец дойдет, Ваас?

Голос доктора Лиддела распространялся липкой и тягучей массой в его голове. Оглянись вокруг, Ваас. Сквозь пелену в глазах он водил взглядом по комнате. От кожаного кресла, в котором девушка тяжело дышала, до сделанных, казалось, совсем недавно зарисовок. На одном из них он задержался. На одном из рисунков трое. Его рисовали они вдвоем, поочередно добавляя серым графитом детали и штрихи. В те дни, когда кошмары с участием лечащего врача были не так часты, а комната, которая принадлежала им двоим, была залита громким смехом и озарялась счастливыми улыбками. Здесь слишком много ненужных вещей, Ваас. Вещей, от которых стоит избавиться, чтобы взять контроль над утерянным. Ты ведь это понимаешь. Правда?

Мы говорили об этом, и не раз, Ваас.

Семья дарована не каждому.

Когда же ты убедишься в этом?

— Ваас? — глухо прозвучал голос Эмили, — Ваас, — почувствовав холод тонких пальцев на своем предплечье, мужчина часто заморгал, — что с тобой? Стоит только взять нож, Ваас, и все станет, как прежде. Ты ведь этого хочешь. Правда, Ваас?

Я спрашивал тебя об этом, и не раз.

Каково это отнимать жизнь любимого человека?

— Заткнись! — взревел мужчина и, схватившись за голову, резко встал на ноги, отчего Эмили прижала руки к животу, — заткнись! Вали нахуй отсюда! — он принялся бить себя по вискам, срывая голосовые связки, — заткнись! Во всем виноват лишь ты сам. Ты позволил ей слишком много. И теперь пожинаешь плоды своей ошибки.

Я говорил тебе об этом, и не раз.

Ты знаешь, как избавиться от своей опухоли.

Правда, Ваас?

Звон разбитого стекла раздавался под ногами Вааса, пока он, как загнанное в клетку животное, метался по помещению. Острая пульсация, распространяющаяся от затылка ко лбу, шепот доктора Лиддела, заставляющий грудную клетку пылать, приводят его к осознанию своей уязвимости. И он чувствует, как тело слабеет и дрожит, а разум дает сбой и отказывается подчиняться. — Ваас, — сквозь свое сбившееся тяжелое дыхание слышал мужчина, а его ноги подкосились, — Ваас! — испуганно вскрикнула Эмили. Ее руки отравляют тебя. Ты чувствуешь, как через ее ледяное прикосновение распространяется яд по телу, м?

Она отравляет тебя, Ваас.

Ты же это чувствуешь, правда?

Правда, Ваас?

Убедившись, что под их ногами нет осколков, Эмили присела рядом с мужчиной на шкуру тигра и ошеломленно рассматривала его скривившееся словно от невыносимой боли лицо. Ее левая ладонь на его слегка дрожащем плече. И злость ее отошла на второй план, уступая место беспокойству, ведь из глаз Вааса побежали мокрые дорожки. — Прости, мне не стоило вот так на тебя все сваливать, — тихим голосом проговорила она, видя, как мужчина сильно жмурил глаза, — тебе тоже бывает тяжело, — она мягкими движениями водила по его руке, — и ты ни в чем не виноват, Ваас. Мы оба хороши, — грустно усмехнулась она и шмыгнула, — ты редко говоришь, о том, что тебя беспокоит, и в этом мы с тобой похожи, сам знаешь, — пожала она плечами, — но, я… — Эмили осеклась и тяжело вздохнула, водя взглядом по царившему в помещении хаосу, — хочу тебе помочь. Ваас открыл раздраженные глаза и несколько раз проморгался, смахивая серую дымку. Ваас смотрел на нее слегка прищурившись, будто все еще не веря, что она находилась в его палате. Будто видел ее здесь в первый раз. Будто, если махнуть рукой, она тут же исчезнет и вернется только в следующем его кошмаре. Вглядываясь в ее изумрудные глаза, искрившиеся светом и теплом, мужчина нахмурился. — Tonta, — вымученно произнес Ваас, вытирая дорожки слез с лица, — берешь на себя вину за ошибки другого человека, — покачал он головой, — и ему же хочешь помочь. Ты все такая же, как и в первые дни, — уголки его губ приподнялись в слабой улыбке. В его голове стало тихо. Скрипящего шепота доктора не было слышно, а в районе солнечного сплетения потухла ярость. Вопреки словам доктора от ледяного прикосновения Эмили Ваас чувствовал, как по телу распространяется успокаивающее тепло. — Это плохо? — улыбнулась в ответ девушка. — Нет. Я этому рад, — от света, исходящего из глаз Эмили, в его районе груди разливалось приятное чувство, но стоило только мыслям вернуться к доктору Лидделу, как улыбка тут же померкла, — только тебе стоит кое-что знать. — Хорошо, — кивнула девушка, сжимая руку Вааса. Монтенегро, переведя взгляд на маленькую ладонь, сдвинул брови. Он медлил, сомневаясь в своем решении. Прочистил горло, будто желая начать говорить, но после только нахмурился еще сильнее. — А ты не хочешь сменить обстановку? — вдруг спросила Эмили, видя изменения настроения Вааса, — нам обоим не помешает солнечный свет, как думаешь? Ваас недоуменно смотрел на нее. Впервые она предлагала ему выйти из этой ненавистной ему камеры, которая была пропитана токсинами доктора Лиддела и ядами его речей. А освободиться из своего ночного кошмара ему хотелось больше всего, как и почувствовать солоноватый запах свободы. — Да, — хрипло ответил Ваас, кидая взгляд на свою смирительную рубашку на кресле доктора, — пора отсюда съебывать.