Familia

Миновав четыре лестничных пролёта, пять дверей, Яков остановился, наконец, возле кабинета начальника. Во рту сразу стало как-то сухо. Гуро откашлялся, вдохнул и выдохнул несколько раз, успокаивая сознание, расслабляя мышцы. Эраст научил его очень быстрым и при этом действенным упражнениям, которые помогают собраться и успокоиться. А в работе Якова это было необходимо. Согнув указательный палец, на котором сверкнуло, преломляя свет, кольцо с рубином, Гуро постучался и нажал на дверную ручку. Кабинет Бенкендорфа ничуть не изменился, как и он сам. Александр Христофорович даже не сразу поднял голову от бумаг, которые аккуратной стопкой лежали на его столе. Наконец он отложил в сторону один лист и соизволил взглянуть на гостя. — Яков Петрович! Сколько лет, сколько зим! — с усмешкой поприветствовал он. Яков натянуто улыбнулся. — И вам не хворать. — Всё так же остришь, Яша? — Ты и сам не прочь. — Есть грешок, — засмеялся Бенкендорф низким голосом. Он довольно потер руки и окинул пристальным взглядом подчинённого. Выглядел Гуро хорошо, разве что чуть похудел, но это даже шло ему — четче обозначились острые скулы, чёрные глаза ярче выделялись на хищном лице. — Давненько не заходил, — протянул Александр Христофорович. — Был загружен делами, — отозвался Яков Петрович, делая шаг вперед и без разрешения усаживаясь напротив Бенкендорфа. Оба смотрели друг другу в глаза, словно держали скрещенные шпаги. Бенкендорф, на чьей стороне было явное преимущество, не мог не отметить с досадой, как спокойно держится Яков. Он всегда таким был, непрошибаемый, совершенно невозможный. Интересно, он и при смерти будет так самоуверен? — Неужто и сейчас по делу? — продолжил Бенкендорф их игру. — А как же, — оскалился Гуро, — сам знаешь, я всегда беру то, что принадлежит мне. Бенкендорф наклонил голову чуть в сторону, с удовольствием разглядывая своего противника. Он любил Гуро, этого никак нельзя было отрицать, иначе стал бы терпеть все его выходки до сих пор? Яков отличался редким талантом, отменной интуицией и совершенно невыносимым характером. Ну чисто бес. — Никак, за сердцем своим пришёл? — чуть тише, чем прежде, произнес Бенкендорф и улыбнулся: слова произвели явный эффект, но заметить его мог только тот, кто хорошо знал Гуро. Слегка побледневший, Яков выпрямил спину и чуть наклонился вперед. — Без него тяжко, Саша. Бенкендорф кивнул. — Хлопец твой, конечно, редкое сокровище. Такой талант! И, главное, какая самоотверженность! Гуро ядовито усмехнулся и облизнул губы. — Конечно. Выбираю только самое лучшее. — Но не всегда лучшее отвечает взаимностью, — хохотнул Бенкендорф, — признаться, Яшенька, мальчик меня порядком удивил. Я и не знал, насколько ему больно! — Он тебе сам об этом сказал? — чуть нахмурился Гуро. — Ну что ты! Он, в основном, молчит. Но всё и так ясно. Стал бы он так яро защищаться? От Александра Христофоровича не укрылось, что при этих словах длинные пальцы Якова сжали трость чуть сильнее, чем обычно. — Зачем же ты так, Саша. Ты ведь совсем не жесток. — Я? Помилуй, Яша! Никогда не был. Всё сам, сам. Изволишь взглянуть? — Добродушно усмехнулся начальник Третьего отделения. Яков кивнул, но остался сидеть на стуле. Оставалось только восхищаться его выдержкой. — Проведай, — милостиво позволил Бенкендорф, — правда, сомневаюсь, что он рад тебе будет. — Почему же? — слегка нахмурившись, спросил Гуро, — не я ведь сюда привёл. На губах Александра Христофоровича появилась такая улыбка, какая может быть только у крокодила. — А ты взгляни, — и он опустил на стол перед Яковом лист бумаги. На нём до боли знакомым почерком было выведено: Добровольно и без принуждения я, Николай Васильевич Гоголь, соглашаюсь сотрудничать с Третьим отделением Собственной его Императорского Величества канцелярии в лице начальника вышеуказанного отделения Александра Христофоровича Бенкендофа. Ниже стояла дата и подпись. Сомнений не было, бумагу писал Николай. Еле слышно скрипнув зубами, Гуро отложил лист и совершенно спокойно сунул руку в карман пальто, вытащил заряженный револьвер, взвёл курок и нацелил его прямо в голову Александра Христофоровича. — А теперь, Саша, милый мой друг, пиши под мою диктовку. Александр Христофорович на миг замер, а потом захохотал. — Право, Яша, такой же хитрец! Гуро криво улыбнулся и сунул оружие обратно в карман пальто. Отсмеявшись, Бенкендорф кивнул. — Положим, так и было. Но тогда придётся тебе, яхонтовый мой, собственными глазами во всём убедиться. Взяв со стола серебряный колокольчик, Александр Христофорович позвонил два раза, и в кабинет вошёл вышколенный молодой человек. — Проводите Якова Петровича к нашему гостю, — улыбаясь, проговорил начальник Третьего отделения. Яков поднялся на ноги, изобразил насмешливый поклон. — Ты, как закончишь, приходи вечером, чаю попьём, — кивнул ему Бенкендорф. Гуро двинулся вслед за своим провожатым. Ехать оказалось недалеко. Штаб-квартира Ордена находилась всего через несколько улиц от главного здания Третьего отделения. Это был ничем не примечательный с виду дом. Яков был здесь регулярно, поскольку его работа была связана с делами Ордена очень часто. Они вошли в дом и двинулись по первому этажу к лестнице, ведущей вниз. На первой ступеньке Яков остановился: — Почему подвал? — резко спросил он. Сопровождающий только руками развёл: — Захотели сами, Яков Петрович. Гуро хмыкнул, но спорить не стал. Помещение, в котором держали Николая, действительно было в подвале, но вовсе не таком, какие часто бывают в других домах. Здесь всё было таким же, как и на верхних этажах. — Пришли, Яков Петрович. Гуро остановился возле отделанной металлом двери. Его проводник позвал дежурного, тот отворил дверь. — Вы идите один. Яков Петрович. И не оступитесь, там темно. Возьмите свечку. Гуро взял маленький подсвечник и шагнул через порог в глухую темноту помещения. Дверь за ним с противным скрежетом затворилась. Подняв единственный источник света повыше, Яков Петрович остановился и окинул взглядом тёмное пространство. Одной свечи было явно мало для того, чтобы в деталях рассмотреть нынешнее жилище Николая, но Гуро увидел в глубине большую кровать, несколько книжных шкафов, стол, стул и кресла. Комната совершенно не похожа была на темницу. Самого же обитателя было не видно. — Николай Васильевич! — негромко позвал Яков, чувствуя, как всё внутри него сжимается от тревоги, — яхонтовый мой, это я. Сначала не было ни шороха. Затем Гуро почувствовал лёгкое дуновение, словно ветерок, а затем ему на плечо опустилась чья-то рука.