Aphrodite says

Я увидел тебя не сразу. Среднего роста и обычной внешности поначалу ты затерялся среди толпы таких же как и ты молодых генералов Александра. Вы входили в наш сад, смеясь и громко разговаривая о чем-то, безжалостное солнце играясь переливалось на медных пластинах ваших доспехов. Но боги оказали мне милость, и Эфир по воле своей донес до меня твой голос. И с этого момента над своими глазами я властен не был. Дарий, глупейший из царей, которых персидская земля повидала немало, проиграл. Вавилон пал. Александр осматривал доставшийся ему великолепный, поистине царский дворец: высокие крепкие стены, камни которых примыкали друг к другу настолько близко, что нельзя было просунуть меж ними и фиговый лист; их украшали разноцветные фрески, прикрывавшие бурные и плодоносные сады, о красоте которых слагали легенды по всей земле от Среднего моря до Индии. Роскошью и сокровищами полнились хранилища и комнаты дома правителя Персии, но ценнейшим был скрытый от посторонних в тени олив и айвы двор с прекраснейшими цветами — прелестными юношами и девушками. С кожей нежнее восточного шелка и глазами, подобными сияющим звездам, - они были отобраны для личного услужения царю. Теперь таковым стал и Александр. И при появлении его установилась тишина — все смотрели на него с нескрываемым интересом и ждали слов, которые должны были решить наши судьбы. Меж тем, взор его был весел и игрив. В эту минуту на западной лестнице показалась персидская царица и, остановившись перед царем, нижайше склонила голову и попросила проявить милосердие к ее сестрам и слугам этого дворца. Александр, почтительно поклонившись ей в ответ, сказал: — Моя царица, как пожелаете. Отныне вы - часть моей семьи. Обернувшись к своим людям, он продолжил: — Равные мне, мои братья! Сегодняшний день войдет в историю, как великий день, когда греки воцарились над всей известной людям землей! Так не будем же лишать себя заслуженной награды и вкусим дары, которыми великодушно делится с нами Персия, — с этими словами он простер руку и отвел ее в нашу сторону . Больше не требовалось никаких приказов. Наложники и наложницы стали ненавязчиво разминаться, плавно двигая то руками, то бедрами, словно танцуя гипнотический танец, завлекающий диких зверей в ловушку. В глазах их заискрился огонь желания — им хотелось узнать, каково это - возлежать с воинами из далеких земель; хотелось коснуться чудной белой кожи и увидеть, также ли могучи они в постели, как и на поле битвы. Но все это не касалось меня. Я сидел неподвижно, не в силах пошевелиться — один звук твоего голоса лишил меня воли. Остальные шумы растаяли, тело единожды вздрогнуло, а затем его охватил жар. Я не мог отвести от тебя своих глаз. Внутри меня разгоралось желание, причин которому, кроме как проявления божественной воли, быть не могло. Желание дотронуться. Желание прильнуть, быть заключенным в объятья, слиться с тобой, быть одним целым. Желание подчиняться только тебе и никому больше. Принадлежать всецело и полностью. Желание стать частью тебя, чтобы все, что есть у меня стало твоим. Отныне и навсегда. В первый в жизни раз я неистово молился всем богам и просил, чтобы ты выбрал меня. Пелена заволокла мои глаза, и потому я не сразу увидел твою ладонь, протянутую мне: — Пойдешь со мной? — греческий сорвался с твоих губ легким выдохом. Ни секунды для сомнений. — Да, мой господин, — я склонил голову и обхватил кисть своей рукой. Ладонь оказалась сухой, теплой и крепкой. Длинные пальцы уверенно обхватили тонкие мои, и низ живота в ответ скрутило сладостным предвкушением. — Ты говоришь на нашем наречии? — удивленно спросил он. Не решаясь поднять головы, я ответил: — Да, господин, меня хорошо обучили. В этот миг твои пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая его вверх. Лицо твое озарилось легкой улыбкой, и увидев ее, я будто ощутил поцелуй Аполлона. Я поверил, что на дне твоих глаз жил Посейдон, а величайший и искуснейший бог-кузнец — Гефест - выковал изгиб твоей шеи и плеч. — Правда? Что ж, думаю, тебя обучили многим другим интересным вещам… Ты огладил мою руку своей, приподняв струящуюся ткань моей сливовой туники. Вторая твоя рука мягко отогнула воротник и, едва затронув шею, спустилась по груди. Огнем горели те места, которых ты касался, но мне не хотелось прекращать этой пытки — я хотел еще. Даже если так было угодно богам, я готов был сгореть. Да что мне боги, если так хотел ты, я готов был сгореть в тебе. — Д-да, господин, я-… — голос мой окончательно подвел меня, но он пал жертвой не смущения, а желания. Тогда же я задохнулся от ощущения твоих губ на моих губах. Кисло-сладкое южное вино и пряный аромат кардамона — таков был вкус этого поцелуя. После я взял тебя за руку и повел в мои покои. Стены этой небольшой комнаты были украшены коврами и цветным полотнами, в золотых и серебряных подсвечниках зажженными тлели свечи, посередине стояла большая кровать из темного дерева и простынями нежностью и цветом подобными цветкам дикой груши. Едва опустилась штора, прикрывавшая вход, ты подхватил меня на руки и прижал к стене. Пальцами крепко стиснув мои бедра, ты всем телом вжался в меня, так, что я мог прочувствовать движение каждой твоей мышцы. Жаркий шепот обжег ухо: — Мое имя Марк, — и последнее слово отозвалось сотней мурашек пробежавших от затылка до кончиков пальцев ног, — я хочу, чтобы его ты повторял сегодня ночью — десятки и сотни раз - исступленным шепотом и громкими стонами. Я обхватил ногами твой мускулистый торс и, прильнув, притянул тебя еще сильнее. — Я не могу называть вас по имени, господин. Персидские традиции налагают на это жесткий запрет. Вы для меня можете быть только господином. Мои руки оглаживали твои плечи, едва подрагивая в ожидании. Ты усмехнулся. — Персидские законы для персидского языка. Греческий — язык свободных людей, и потому я хочу, чтобы на нем мы говорили, как равные. Что ж, пройдет время, и ты привыкнешь… Могу ли я тогда узнать твое имя? Твои руки как раз справились с узлами моих одеяний, и они соскользнули на пол, открывая твоему взору блеск бронзовой кожи, изящные руки, длинные и крепкие ноги, тонкие запястья и лодыжки. Удовольствие и восхищение от увиденного проскользнули в твоем взгляде, а в моих глазах затаился триумф. Я знал, что мое тело было прекрасно, и что оно было ниспослано богами в этот мир, чтобы ублажать людские сердца и тела. Моя рука потянулась к поясу на твоей одежде. — У меня нет имени, — завязки оказались довольно тугими, — его дает нам наш господин. Меняется господин — меняется и имя. Мое прошлое, данное мне царем Дарием — Донхек. Но вы можете дать мне новое. Я закончил, и твои одежды, соскользнув, отправились к моим. Горячая рука легла на мой живот, вторая ладонь обхватила шею, и твои губы неистово прижались к ней, пробуя вкус моей кожи. Бедром я почувствовал твое естество, исполненное вожделения, и неконтролируемое возбуждение заполнило мое сознание. — Конечно, я дам тебе новое имя. И все люди на этой земле и все Боги Олимпа будут свидетелями того, что ты принадлежишь мне. Сказав эти слова, ты отступил от стены и опустил меня на постель. Губы ненасытно смыкались и размыкались, руки сплетались, лаская тела, соединенные в страстном порыве. Ночь, казавшаяся бесконечно долгой и полной телесного удовольствия, на самом деле пролетела в одно мгновенье. Мое тело, изможденное твоей любовью, было полно приятной усталостью. Вдоволь налюбовавшись твоим умиротворенным прекрасным лицом, я опустил голову на плечо и уснул в твоих объятиях, окутанный мускусным запахом твоего тела. На востоке занималась заря.

***

Тьма небольшого храма дрожала от блеска горящих свечей. Колыхание их пламени вторило моему тихому голосу: — Пусть мой разум будет как тихая заводь, отражающая Твою красоту, о, Афродита. Я оросил алтарь жертвенным вином и возложил к ногам статуи дары — два десятка спелых абрикосов и яблок. — Пусть мое сердце будет как золотая арфа, звучащая Твоей любовью, о, Богиня. Винные капли, стекающие с постамента, звенели, разбиваясь о каменный пол. К ним вдруг прибавился гулкий звук твоих шагов, эхом отражающийся от стен. — Почему укромный зал греческих богов, а не большой персидских? Я обернулся. — Потому что первый мой учитель был греком. И потому верю я в греческих богов, не в персидских. И пусть законами нашими не запрещено веровать в иных богов, их все равно здесь не любят. Я часто бывал здесь тайно, это одно из моих любимых мест во дворце. Ты приблизился, и я наконец смог рассмотреть тебя. Долгие дни разлуки почти не изменили тебя, все в твоем облике было прежним, только на левой щеке под глазом красным росчерком проявилась рана. — Ты поранился, — я протянул руку, желая коснуться твоего лица. Но твои пальцы перехватили мою ладонь и прижали ее к губам. — Да, пришлось вступить в небольшое сражение, встретили несколько отрядов кочевников вблизи границы. Ты усмехнулся. — Я был у Александра, — ты посмотрел на меня, и мои плечи непроизвольно вздрогнули. — Он поведал мне о некотором интересном происшествии. Меня не было всего несколько недель, но ты умудрился получить наказание. Не объяснишь мне, что случилось? Я отстранился и, отвернувшись, подошел к алтарю и взял с него ритуальную чашу. — Один из его генералов возжелал меня. Я стоял лицом к статуе Афродиты, будто рассказывал эту историю ей, а не тебе. Ты вновь подошел ближе, и я ощутил тепло твоего телом своим боком. — И ты отказал ему. Я вздохнул. — Да. — И ты не просто отказал ему, ты вылил на его голову кубок вина! Хахаха! — хриплый смех вырвался из твоей груди. — Он не понял слов и попытался взять меня силой. Мне ничего не оставалось кроме как охладить его пыл содержимым трапезной чаши. Я взял сосуд с постамента и наполнил его вином. — И, конечно же, Александр наказал тебя за такое неповиновение. Но воля его была довольно мягка — пять ударов розгами и служение богам в храме в течение лунного месяца. Справедлив ли он был к тебе? Я поставил наполненную чашу на камень перед тобой. — Более чем. Хотя, полагаю, я все же заслужил более строго наказания. — И почему же ты тогда отказал тому генералу? Я неотрывно смотрел на Афродиту, но ощущал твой цепкий взгляд сквозь одежду. Чего было больше в нем в тот момент? Интереса? Ревности? Нежности? Одному Зевсу известно. — Вы, греки, хоть и великий народ, но все же вам не достает нашей тысячелетней мудрости. Мы, наложники, личные слуги царя. Мы подчиняемся его желаниям и воле, потому что он посланник богов на этой земле. Но мы не рабы, и мы не слуги для его воинов и подчиненных, — голос мой был спокоен, мягок и тверд, как будто я объяснял что-то неразумному дитяти. — Если сам Александр возжелает меня, я безропотно последую за ним, но я не стану принадлежать тем, кому не хочу. Я посмотрел на тебя со всей сдержанностью, что была во мне. — И я повторяю тебе, я не раб. Я потомок богатейшего знатного рода, история которого длится дольше, чем существуют Афины. Я буду подчиняться богам, правителю и тому, кого выберу сам. И я разделю ложе с тем, с кем захочу, и любить буду того, кого захочу. Я обхватил твою голову руками и притянул ее к себе, соединяя наши губы в поцелуе. — Ты понравился Александру, — кивнув сам себе, ты взял с помоста чашу с вином, — он ценит это в людях — гордость, честолюбие, независимость. Потому и наказание было таким. Ты удостоился чести лично встретиться с правителем, что ты думаешь о нем? Наклонившись, я поднял с алтаря оставшийся сосуд и, засмотревшись на рубиновое отражение собственного лица, ответил: — Мне на несколько мгновений показалось, что он бог. Он был охвачен свечением, и казалось, что Афина замерла за его левым плечом, придерживая его корону, Арес притаился за правым, помогая ему держать меч, и сам Зевс-громовержец стоял за ним, направляя и прикрывая его спину от всех невзгод. Я знаю, что он великий полководец, что он освободил народ Персии от гнета сатрапов царя Дария, и за это люди восхваляют его в песнях еще при жизни, а боги благоволят ему. Этого достаточно, чтобы восхищаться им. Нежно погладив мое лицо своей ладонью, ты произнес: — Ты любишь его. Я кивнул: — Как и ты, как и все греки. — Если бы была возможность захватить его внимание? Возможность стать его? Хотел бы ты? Пришла моя очередь рассмеяться. — Нет. Я уже сделал свой выбор. Из тысяч мужей, рожденных под этим солнцем, боги послали мне тебя. И я безмерно им благодарен за этот дар, за который мне не расплатиться до конца этой жизни. Я клянусь тебе на этой земле, от Геракловых столбов на западе до далекой Индии на востоке нет человека, которому я хотел бы принадлежать больше, чем тебе, даже если этот человек величайший царь из всех когда-либо живших. Я сжал твою свободную руку своей небольшой ладонью и прижался лбом к твоему плечу. — Сегодня последний день моей службы. Прошу, помолись со мной Афродите. Она разделила со мной мои печали и тоску по тебе. Ночи были длинными и одинокими, но она ниспослала мне свое благословение, и молитвы облегчили мои тревоги. Мы вместе опрокинули чаши к основанию божественной статуи, и винные брызги разлетелись во все стороны. — Почему ты молился именно Афродите? Почему не Гере или Аполлону? — сегодня ты был необычайно любопытен, и, боги, как я хотел, чтобы ты сохранил этот пыл до того момента, как мы окажемся в постели. — Афродита дарует любовь и прекрасное как неделимое целое. В отсутствие возлюбленных наших наша любовь не полна — она больна и ущербна, как будто ей не хватает какой-то части, потому и души наши испытывают такие страдания, оставшись в одиночестве. Тогда кто, как не Афродита, должен восстановить божественную красоту любви, успокоить измученные души и воссоединить любимых? Ты посмотрел на меня задумчиво и с нежностью произнес: — Порой мне кажется, что рожденный в Персии, ты понимаешь наших богов куда лучше многих греков, в том числе и меня. — Не так сложно понять богов. Сложно сделать так, чтобы они тебя услышали.

***

Ты изучал наш язык. Удивительно было то, как быстро научился ты повторять шелест и перезвоны персидской речи. Словно опытный наездник, без труда укрощающий ретивого скакуна, ты с легкостью произносил своим ртом шипящие и горловые звуки.  Помню, в один из дней я спросил тебя, не тоскует ли твое сердце по родной Греции. — Нет ничего хуже, чем блуждать в чужих краях, — вздохнул ты. — Нельзя не скучать по зеленым холмам Афин, белым колоннам Акрополя и лазурной воде, омывающей каменные берега. Но людей близких там для меня не осталось: мать и отец отправились к богам три лета назад, болезнь забрала их, — говорил ты спокойно, но глаза твои наполнились печалью. — Всё скоротечно; всего же, что ни цветёт, ни живёт на земле, человек скоротечней, — вторил я. Ты, засмеявшись, взглянул на меня. — Ты читал Гомера? — Я же говорил вам, мой Господин, меня хорошо обучили, — хитро улыбнувшись, на персидском ответил я.  — Воистину так, — восхищенно отозвался ты, — Так значит, я познал не все твои умения? Прегрешение мое не пользоваться тем, что даровано богами. Может и в искусстве любви я что-то упустил? Необходимо сейчас же проверить это, — ты притянул меня к себе, и, повалив на ложе, нетерпеливо накрыл мои губы своими.  С тех пор одной из наших любимых утех стала игра с переводом поэм Гомера. Кто-то из нас читал вслух случайную строку «Одиссеи» или «Иллиады» на греческом, а второй должен был ответить следующей, переведенной на персидский. Кто не мог этого сделать, делал три глотка вина. Поначалу всегда выигрывал я, но прошло время, и тебе все чаще стало удаваться опьянить меня своей победой. И так мы могли проводить дни напролет - от первых лучей летнего солнца и до появления первых звезд - стихи и смех не смолкали в моих покоях.  Две луны родились и состарились пока мы непрерывно наслаждались друг другом. Словно два обломка одной души, разделённые тысячелетие назад, вновь обрели свои потерянные части, когда мы встретились. Нам было всего мало: я мог бесконечно слушать твои сочинения, ты – как я пел старые песни бесчисленных народов Персии. Мы танцевали вдвоем на пирах и танцевали тогда, когда свидетельницей нам была лишь луна. Мы спорили, кто прав, Платон или Аристотель, мы вкушали кислое вино и виноград с тел друг друга. Мы давали волю нашей плоти — и, я клянусь, сам Аполлон, известный ценитель прекрасного, не нашел бы ничего совершеннее двух наших тел, соединенных вместе в искреннем порыве удовольствия. Два месяца — бесконечно много и мучительно мало.  И потом война забрала тебя.   

***

— А как перевести «полуденное солнце»? — спросил ты в один из самых жарких дней года, когда то самое солнце нещадно выжгло всю прохладу из воздуха.  Чувство липкого пота, стесняющего кожу, было невыносимо для меня, потому, как и всегда в такую погоду, я полулежал в летней купальне. Все мое тело находилось в воде, кроме головы, которая покоилась на руках, сложенных на каменном выступе, окаймляющем бассейн. Ты сидел прямо напротив меня, укрытый узорчатой тенью финиковых деревьев. Сквозь полуприкрытые веки я бесстыдно любовался тобой: твоим телом, сильными руками, линией челюсти и прямым носом.  Я прошептал тебе ответ, едва разлепив губы.  — Хэчан? — громко повторил ты. — Хэчан, хэээчан, хэччан, хэчан. Что ж мне, нравится! Это слово станет тебе новым именем. Каждый раз, когда мой взгляд будет падать на солнце, царствующее в зените, я буду вспоминать о тебе, — ты был так рад, ты действительно был очень доволен тем своей идеей.  — Хэчан… Хорошо, мой господин, боги тому свидетели, — покорно ответил я, прикрывая глаза.  Имя это, как и ты, стало мои даром и мои проклятием. 

***

— Ты чаще цитируешь «Одиссею», чем «Илиаду», она тебе больше по вкусу? — я водил кончиками пальцев по твоей крепкой груди. Тело было приятно тяжелым, за окном мрачной прохладой дышала ночь. — Да, потому что она о возвращении домой. В ней поется о том, что война кончилась и Одиссей наконец, преодолев тысячи препятствий, добирается до Греции, где воссоединяется с любимой женой, — ты прижал меня к себе рукой. — А мне ближе «Илиада». Когда я открываю книгу, строки ее встают у меня перед глазами высокими стенами могучей Трои. Я вижу песок, чувствую его касания своей кожей. А когда читаю описания сражений, кажется, что это не какой-то неизвестный доблестный воин бежит в атаку, а я. А рядом со мной ты, прикрывающий меня со спины. И деремся мы как единое целое, и троянцы воют от ужаса, едва завидев нас.  Ты успокаивающе гладишь меня по голове и шепчешь: — Я бы никогда не позволил тебе увидеть, что такое война. 

***

Александр двинулся на восток, и ты пошел за ним. Я следовал за тобой до последнего персидского дворца — дальше неизвестность, дикие земли, которые вам предстояло захватить. Я стоял на стене и едва мог разглядеть твою скачущую вдаль фигуру, но я не мог унять дрожь в руках и не мог заставить себя перестать шептать молитвы тебе в спину. Вернувшись в вавилонский дворец, я поселился в том каменном храме.  Гера, Зевс, Афина, Арес, Апполлон, Посейдон, Артемида, Гермес… Имена богов сливались в единую то ли молитву, то ли стон. Я пел, говорил, шептал и возносил жертвы беспрестанно.  Так самонадеянно было просить богов помочь тебе, но кроме моей веры у меня ничего больше не было. И ты вернулся.  Тебя вернули. На носилках, ужасно бледного и без сознания, тебя занесли в мои покои и уложили на постель. Они сказали, что ты попросил их оставить тебя здесь.  Кожа была в грязи и пыли, темные волосы спутались, кожа сплошь и рядом была испещрена царапинами — на тебе не было живого места. Осунувшийся и ослабевший ты был лишь тенью того великого воина, которого я встретил когда-то, но все же это был ты. Рука моя потянулась к полотну, прикрывавшему твое тело. Я потянул за край, и открывшееся зрелище ужаснуло меня, желудок скрутило болезненным спазмом тошноты.  Длинная и глубокая рана протянулась через весь торс от места, где заканчиваются ребра, до середины бедра. Кожа по ее краям была воспалена— желтоватый гной вытекал из нее в нескольких местах, сосуды рядом вздулись. Тлетворный запах гниения ударил в нос, и ткань выпала из моих пальцев, вновь скрывая чудовищное увечье.  Это не то, от чего смертный человек может оправиться, сразу же понял я. Слезы горячими потоками обрушились из моих глаз. Я обнял тебя, и стал непрерывно покрывать поцелуями твое лицо. Губами я невесомо касался лба, носа, щеки и иссохших губ.  Веки твои дрогнули и зрачки дернулись несколько раз, пытаясь найти меня.  — Я вижу тебя, Хэчан. Я дома, слава богам, — прошептал ты, морщась от боли.  Я поднес чашу с водой к твоим губам, смочил их и дал тебе напиться. — Да, ты дома, наконец-то дома…  — Я молил Афродиту, дать мне увидеть тебя еще раз, — прохрипел ты, — боги, как я хотел прикоснуться к тебе, прежде чем…  Ты прикрыл глаза.  Разум мой охватила истерика, но врач, который только что пришел, стал успокаивать меня, что ты просто уснул. Я не отступился, пока мне не позволили прильнуть к твоей груди и услышать биение твоего сердца.  Следующую ночь и день за ним тебе становилось то лучше, то хуже. Лихорадка охватила тебя. Я не отходил от тебя ни на шаг, я поил тебя лекарственным отварами каждые несколько часов, омывал твое тело прохладной водой и держал за руку.  Когда ты очнулся, солнце клонилось к закату. Ты чуть сжал мою ладонь. Сказать что-то было так сложно. — Больно? — Немного, — соврал ты, но лицо выдало тебя.  Ты морщился при любом движении, а по лбу стекали капли пота. Твои глаза, смотрящие на меня с нежностью и обреченностью, пронзали меня, точно тысяча мечей, и я был на грани, чтобы не заплакать. Но я не мог позволить себе этого перед тобой, я не собирался причинять тебе еще большие страдания. — Я так люблю тебя, боги, так люблю… — тихо шептал ты. — И я так счастлив, что говорил это тебе каждый день, и я сказал бы это еще тысячу раз… Возможно, это единственное, что я сделал правильно за всю свою жизнь.  Я коснулся губами твоей ладони, уткнувшись в нее лицом.  — Знаешь, я помню, как сегодня, тот день, когда впервые увидел тебя. Я просто повернул голову и не смог оторвать глаз. Ты был, словно окутан золотистым сиянием, чудесный, невыразимо прекрасный и неземной. Я в миг захотел обладать тобой и не отдавать никому, внутри возникло чувство, будто я нашел то, что искал все эти годы. Может это Аполлон озарил тебя светом, а может Афродита указала мне путь, я не знаю. Но скоро я присоединюсь к богам и лично спрошу у них, чей промысел это был… — мучительный стон сорвался с твоих губ. Я немедленно поднялся на ноги. — Сейчас я дам тебе лекарство, ты поспишь, наберешься сил и после мы договорим. У тебя не осталось сил даже на кивок.  Я влил меж твоих губ молоко дикого ириса. Это было сильное снотворное, оно облегчало муки, но вызывало привыкание. Но это было безразлично тем, кому оставалось жить недолго. Ты провалился в сон. Я не знал, когда ты проснешься и проснешься ли.  Я вдавливал ногти в свою кожу, кусал пальцы только чтобы не кричать от постоянно накатывающего ужаса. Я расчесал ноги в кровь, искусал губы и выплакал глаза.  Я не мог представить себе жизнь без тебя. Дни без тебя, ночи без тебя, каждое утро без тебя. Без возможности увидеть, обнять, заговорить, прикоснуться.  Спать на этой постели без тебя.  Смотреть на этот дверной проем и понимать, что ты в нем больше никогда не появишься.   Никогда больше не увидеть твою улыбку, не почувствовать твоих губ на своей коже, не услышать твоего голоса.  Ты был моим миром. И мой мир был тобой. Но ты так сильно страдал, и я должен был облегчить твои муки. Я молился, молился, молился… я просил богов дать мне сил сделать то, что я собирался. Я стенал, я выл и скулил, снова и снова от осознания того, что должен был сделать.  Я достал небольшой алый пузырек из кармана.  Ты не просыпался до самого утра — жар не спадал. Ты бормотал что-то несвязное и метался по постели. Когда первые лучи озарили комнату ты открыл глаза. — Я вижу тебя, Хэчан, — губы твои еле шевелились. Мои губы дрожали. — Я тоже вижу тебя, мой господин. Сейчас я дам тебе еще лекарства, выпей, пожалуйста, — придерживая голову, я помог тебе осушить кубок.  Я поставил пустой сосуд на стол и осторожно, стараясь не тревожить тебя, лег рядом и заглянул в твои темные глаза. — Я был у Александра несколько часов назад. — Как он? — Безутешен. Я слышал, что Гефестион умирает от неизлечимой болезни. Не бессчетные армии наемных солдат, не пугающие боевые слоны и не мощь персидского государства одержали победу над Александром — смерть любимого низвергла его в пучину отчаяния.  — Хэчан, кажется, я больше не чувствую ног. Я не выдержал, и слезы все же покинули мои глаза.  — Я хочу, чтобы ты знал, я люблю тебя. И даже смерти не под силу изменить это.  Из последних сил ты поднял свою руку и прикоснулся к моей щеке.  — Любовь моя, не плачь. Красота увядает от скорби всегдашней. Помнишь? Рыдания сковали мою грудь, я не мог вздохнуть, но все же ответил: — П-прекрасное недолговечно. Я найду тебя в царстве Аида, просто подожди меня немного.  Ты улыбнулся: — Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, не спеши. Время на всё есть: свой час для беседы, свой час для покоя. - из груди вырвался сиплый выдох. - Настало время мне отдохнуть, — твои веки опустились. Яд добрался до сердца. Ладони, сжатые в мучительном спазме разжались, и душа твоя покинула тело. Я поцеловал тебя в последний раз и, прислонившись к твоему лбу своим, прошептал: — Ты выиграл, любовь моя. Прости меня за все, — мои слезы падали на твою кожу и, скатываясь, пропадали в твоих волосах. — Мой господин, хотел бы я встретить тебя в следующей жизни, но боюсь, тому не суждено сбыться. Я вновь помолился. Я знал, что не будет мне прощения ни от кого из богов. Я собственными руками убил любимого, и я не проведу для тебя последний ритуал. Я не омою твое тело, не положу на твои глаза две монеты для паромщика, не подожгу погребальный костер и не прочту над ним молитвы… Я не выдержу, о, боги, я всего лишь человек. — Если мою душу после смерти боги в наказание развеют по ветру, Афродита, прошу тебя, даруй ему утешение в компании прекрасных нимф, не позволяй его сердцу страдать… После этих слов я выпил оставшуюся из двух приготовленных мной чаш с вином. Затем я лег на постель и, прижавшись к тебе, закрыл глаза. Я продолжил молиться до тех пор, пока тело мое не задрожало, а сердце не сократилось в последний раз. Тьма окутала меня.

И Тэен с резким вдохом проснулся.