Апрель вулканической зимы

22 сентября, 1830 год.

С твоей смерти прошло восемь лет. Нынче конец сентября, поэтому ровная дата наступит через месяц. Никак не могу убрать увядшие цветы с крыльца, все уже сгинули под слоем сухих пожелтевших листьев. Ты бы сказал, что они цвета сусального золота. Меня приглашают в Лондон, но я не хочу покидать наш дом, к тому же, там сейчас слякотно и отвратительно туманно, а у нас — солнце. До столицы почти четыре сотни миль, но, представляешь, пять лет назад открыли первую в мире железную дорогу! Стоктон — Дарлингтон, двадцать шесть миль. А ровно неделю назад, пятнадцатого числа, запустили магистраль Ливерпуль — Манчестер, по которой локомотивы пышут густым угольным дымом. Пока я стоял на платформе, моё бежевое пальто стало чёрным. Интересно, тебе бы понравился поезд? Жаль, ленты стали не протянуть по морю. Мир живёт, летит вперёд без оглядки, птицы спасаются от холодов, и только я словно завяз в густом меду. Я разваливаюсь. Рассыпаюсь как осиновый лист под подошвой. Погибаю с того самого дня, как ты ушёл. Почти восемь лет, но чувствую, скоро это закончится. Видно, судьба справедливо отнимает у меня крупицы чужих жизней, которые я украл. По сотне за день. Талантливо лгу окружению, что я в порядке, — эту привычку перенял у тебя. Получилось убедить сердобольных знакомых, что я давным-давно оправился от горя, но порой они приезжают, глухо стучат в запертую дверь, а затем находят меня у твоей могилы. Крутят пальцем у виска, шепчутся, пускают мерзкие слухи за моей спиной, но мне плевать. Пускай обзовут больным, будут избегать и швыряться грязью, угрожать казнью — я побуду на твоём месте. Мы достаточно скрывали наши чувства при жизни, а теперь мы оба мертвы. Однажды ты сказал, что я не буду по тебе горевать. «Ты не станешь пропадать от звука моего имени, лить слёзы и сидеть, прислонившись спиной к могильной плите — не по мне», — так ты сказал. Шмыгнул носом и отвернулся, будто я не замечу. Я до сих пор не понимаю, где ошибся. Какая оплошность пробудила в тебе эту мысль? Тогда я не набрался смелости убедить тебя в обратном. Сейчас под моей спиной гладкий холодный камень. Помню все глупые прозвища, которые для тебя придумал. Ты закатывал глаза, раздражался, но потом просил назвать тебя так ещё раз. Возможно, это было твоим путём побега от настоящего имени, как и в те дни, а ныне оно выгравировано на плите. Снова. Прости меня, я не мог отпустить в пустоту последнее о тебе. Глупый. Я у тебя такой глупый, Чуя. Это шестое или седьмое письмо — предыдущие я испортил своими слезами. На эти листы тоже сажаю кляксы, но сегодня тёплый сухой ветер. Не возьму в толк, почему без тебя живу так долго. Первое время, если год можно назвать первым временем, меня швыряло из крайности в крайность. То я маялся откровенными глупостями наравне с городскими детьми, то до изнеможения уходил в работу. А затем разбил все склянки с ядами, потому что от смерти меня тошнило. Подобно тому, как ты разбил все зеркала в доме. Пробую писать, хотя великим литератором мне не стать. Запоздалое желание, если подумать. Писатели носят вычурные заколки для галстука и много пьют. Говорят, буквы впитывают внутреннюю боль. Если это правда, то каждый лист должен быть мокрым насквозь. Все мои слова — о тебе. О пережитом, что кажется чьей-то выдумкой. О пепельном снеге и багровых парусах. Три ночи назад я вскинулся на постели от кошмара — теперь сплю в их объятиях. На долю мгновений поверил, что нас не случалось. Что корабль отца не отплывал на Гонконг, что не было того шторма и рыжего мальчишки на берегу. Не было извержения, не было нашей жизни. Мои босые ноги коснутся холодного пола, а в дверь постучит молочник. Нет, я не ем «ту противную овсянку». Поздней весной мне случаем довелось попасть в порт, где отдыхали корабли. Сердце сбилось с ритма, стоило мне завидеть паруса — увы, белые. Из-за наивной надежды я постоянно вытягивал шею, выглядывая в толпе приметные рыжие волосы. Конопатый мальчонка глянул на меня как на идиота, когда я схватил его за плечо. Я искал тебя. Не нашёл. Очередные восемь лет без тебя. В первый раз я мог выпарить море, чтобы отыскать тебя на дальних берегах, но в этот раз ты там, куда мне не дотянуться. Но это не значит, что я оставлю попытки. Я понял тебя так поздно. Понял, каково это — осыпаться пеплом. Повседневная нужда, чтобы этот пустой мир растворился, исчез, потух. Зацикленная тоска в кандалах одиночества. Я пытался забыться в алкоголе и наркотиках. Знакомился с девушками лишь затем, чтобы уговорить их умереть вместе со мной. Одна безумно согласилась, переплела свои пальцы с моими, и мы бросились в море. Я выжил, она — нет. И мне не стыдно. Не перед ней. Пустяк, новое клеймо под бинтами. В прошлом году континент снова накрыла холера. Однажды ты сказал, что она вернётся вновь, не на шутку меня встревожил, но я отказывался верить. Как это возможно? Что ты ещё знал, Чуя? Знал ли заранее день собственной смерти? Она словно заплутала. Ты укрылся от её мрачного взора мантией-невидимкой, а затем снял добровольно. Когда я пригласил лекаря, ты сбежал, вынудив вести поиски до рассвета. Мной овладела такая злость, потому что я ни черта не понял, — я вёл себя как мой отец, точь-в-точь. Под маской заботы пытался запереть тебя в стенах особняка, показывал лекарям. А ты хотел лишь покоя. Прости меня, прости. Я боюсь, что ты не смог простить меня за некоторые поступки, за наши ссоры, за обжигающие слова. Боюсь, что они отравляли твою память перед уходом. Твоя мечта о быстрой и лёгкой смерти не сбылась. Один раз ты попросил убить тебя — один выстрел, смерть из моих рук. Но я не смог, накричал, обругал, потому что хотел уберечь себя от мучений. Вместо этого я обрёк на них тебя. Нас. Каков вес одного неправильного поступка? Вес облака, что на первый взгляд кажется лёгким, а затем с громом разламывается чудовищным ливнем. Подобное эхо преследовало тебя? Мне так жаль. Ты любил меня нерушимо. Твоя главная мечта, граничащая со скулящим безумием, сбылась: ты любил меня до самой смерти. Но порой ты меня ненавидел. Захлёбывался рыданиями и умолял прогнать из головы демона, которого мы давно изничтожили. Твоё горло терновыми узлами сковывала злость, иглами пронзала безысходность — демоном стал ты сам, и спасения ты больше не видел. У тебя не хватало сил вывернуть себя наизнанку, поэтому ты молча сминал покрывало и сворачивался в комок с надеждой, что я обниму тебя со спины. Несколько раз я не обнял. Молча скрывался за дверью, и спустя время ты приходил, дрожа, просил прощения, потому что всегда ставил мою боль превыше своей — чудовищной, сжирающей, непонятой. А затем ты шептал смерти, что она придёт за тобой не зря. Рубцы остаются и изнутри — твои слова. Мы не понимали друг друга, расходились, остывали с клубами едкого дыма. Тебе не стоило просить прощения за тот случай, нам необходимо было расстаться на время — пускай выдержали порознь всего неделю. В конце концов, мы смеялись над собственной глупостью, когда без сговора столкнулись на крыльце. Я тоже невыносимо по тебе скучал. Скучаю. По ощущению биения твоего сердца рядом с моим. По твоему тяжёлому сбитому дыханию. По твоему сонному ворчанию. По тому, как утреннее солнце высветляло твои ресницы. По тому, как ты закрывал глаза, прежде чем потянуться к моим губам, как затем твой затылок врезался в подушку под моим напором. По твоей привычке читать газеты и ругать глупые статьи. Или тереть запястье, когда ты нервничаешь. Обжигать язык глинтвейном. Ты бы сейчас уронил голову мне на плечо, а я бы поцеловал твой висок. Ты был так спокоен в последние дни. Даже смеялся — только не громко и отрывисто, полно внутренних ярких взрывов, как всегда, а тихо и осторожно. Блеск в твоих глазах мерк. Теперь — да. Теперь от тебя ничего не осталось. Я не знал, что незадолго до ухода ты сжёг свои вещи, кроме тех, что я подарил. Шляпа до сих пор лежит в верхнем ящике комода в спальне. Достаю её временами, желая убедиться, что не бредил вымышленными историями, дотрагиваюсь кончиками пальцев, словно они ощутят тепло. Потерял счёт дням, когда ты признавался в боли. Тебе было больно от взгляда на того малыша, который тащил на привязи игрушечного пса. Больно от растерянности в голосе скрюченной старухи — ты обрубал порыв помочь, отводил глаза, налитые морем. Тебе было больно, и ты так и не успел понять, почему. Самое страшное, что я тебя забываю. Бывали дни и недели без единой мысли о тебе — время отнимает самое ценное, стирает даже призрачные шлейфы, мелочи выцветают. Не могу вспомнить, когда мы в последний раз ездили к маяку. Весной? В конце лета? Какие леденцы ты терпеть не мог? Лимонные или яблочные? В какое слово сливались буквы на корме твоего корабля? Если воспоминания служат моим якорем, то у него обрывается цепь. Не помню наш последний разговор. Не помню последнее слово, сорвавшееся с твоих бледных губ. Не помню, как на моих глазах горело твоё тело, но помню, что мне хотелось смеяться из-за треклятой иронии. Мне хотелось лечь в пламя и сгореть рядом с тобой. Копоть покрыла меня изнутри. Хворь лишила меня сна. Слабо верится, что это затяжная простуда. Неполноценность — моя ядовитая хворь. Я потерян. Изнурён. Опустошён. Пустота пугает меня, поэтому я кормлю её словами, но последняя точка сразит меня выстрелом. Я хочу писать, хочу пропасть в тексте на многие годы без отдыха, потому что моей боли и моим мыслям тесно в лёгких. Я пишу это письмо на тысячу строк в небытие, чтобы затем сжечь его и пеплом пустить по северному ветру. Закатное солнце похоже на спелую вишню. Напоминает о тебе. День моей смерти будет связан с вишней, ведь они всегда в паре. О, чёрт, ты бы наверняка щёлкнул меня по носу со словами, что я распустил сопли. Если бы моя гнилая душа имела цену, я бы продал её за твоё прикосновение. Я променял наши штормовые счастливые дни на спокойные будни аристократа-туберкулёзника, который сидит в своей библиотеке и, держа в руках книгу, которую вряд ли когда-либо дочитает, смотрит в окно, наблюдая за тем, как осень сжирает его последние дни... Но жалеть мне не о чем. Чернила иссякают, кончик пера заламывается, а у меня с собой нет ножа. Смеркается. Я порядком задержался, но уже скоро уйду. С первыми звёздами. Ты прочтёшь строки моего письма по их блеску? Ведь капитаны кораблей умеют читать карты звёздного неба. Если вселенная по наивности дарит вторые шансы, то я найду тебя вновь. Неважно, сколько лет сгорит порознь, ведь рядом с тобой один день — хаотичное тысячелетие. Я люблю тебя, Накахара Чуя. И ты меня тоже.

Навеки твой, Осаму Дазай.