Пылающее Каприччио

      В отеле тихо настолько, что кажется, человечество вымерло. По коридору слышен цокот каблуков на сапогах Селесты, и она идёт прямо, чувствуя дурное предчувствие, едва не переходя на бег: что-то явно не так. Что-то случилось.       Лишь бы с Сонатой ничего не произошло.       Пальцы, сжимающие ручку двери, холодеют и дрожат, сердце пропускает удар. Селеста входит в номер Сонаты без какого-либо разрешения, как никогда не делала, но обнаруживает его пустым, постель смятой, на полу — стекло и абажур от разбившейся настольной лампы, следы борьбы.       Тело холодеет моментально, а уши закладывает. Закладывает настолько, что первые несколько секунд Селеста даже не слышит разрывающийся у нее в кармане от рингтона звонка мобильный телефон, а когда слышит наконец, то никак не может сообразить, что с ним делать. Пальцы холодные и потные, и руки будто совсем чужие, Аллегри принимает вызов и прижимает мобильный динамиком к уху, чтобы услышать голос, от которого тело простреливает молнией от головы до ног:       — Ничего не потеряла?       Босс Варии насмехается в открытую, издевается, давит на больное, от чего Селесту пробивает мелкой дрожью, а в груди нечто болезненно сжимается, мешая дышать. Воздуха едва хватает, чтобы произнести подрагивающим голосом:       — Что с ней?       — Я просто захотел забрать свою невесту себе. — По ту сторону трубки, очевидно, веселились: настолько глумливо звучал голос человека, способного совершенно на любую подлость ради удовлетворения собственных желаний. — Она, в конце концов, моя. Как и всё, что ей принадлежит. Пристрелить ее, как паршивую псину, или использовать как подстилку, мне решать.       — Вы говорили, она Вас не интересует! — Срывается на крик, не в силах сдержаться: Селесте страшно, и этот холодный, ползучий, словно змея, страх, обвивает кольцами и душит, душит без остановки. Что сейчас с Сонатой? Где она, куда смотрели Ческа и его люди? Почему не смогли уберечь… Хотя, что мог этот крысеныш против элиты наемных убийц.       — Не трогайте её. — Не просьба, почти мольба голоском, дрожащим, будто в слезах. Но слёз нет. Только скользкое, давящее змеиное кольцо страха на шее, от которого никак не избавиться, бледная пелена перед глазами, да охладевшие руки. — Она же сломается, она не переживёт… Наша принцесса…       Слова комом застряли в глотке, ни сглотнуть, ни произнести. Селеста прокашлялась, оторвав телефон от уха. На том конце провода разразились устрашающим утробным грубым хохотом.       — Я посмотрю на твое поведение. — Этот низкий, самодовольный голос режет слух и заставляет скривиться от неприязни. На её поведение…       Соната пострадала по её вине. Хотелось убиться, или убить.

***

      Такие трусы не носят даже последние шлюхи, но у Селесты попросту нет выбора. Занзас лежит на кровати, полностью обнаженный, и усмехается: сейчас, когда у нее нет выбора, когда единственный человек, которому Селеста Аллегри была предана, находится в его руках, он может вертеть ей, как захочет, и наслаждаться близостью с ней. С этой женщиной-проблемой, которую он с удовольствием приручит.       На шее черный шипастый ошейник. Занзас ловит рукой поводок и сильно дёргает, заставляя Селесту встать на четвереньки на кровати, как зверушку. Притягивает к себе и грубо хватает за ошейник, а она даже не скулит, лишь тяжело дышит, краснея. Мазохистка. Ей, очевидно, очень нравится подобное грубое обращение, да и не против она снова оказаться в его постели, даже если хмурит брови и щурит мутные зелёные глаза.       Опускает вниз, прямо к едва приподнятому члену:       — Соси, пока не встанет.       Что делать Селеста прекрасно знает, поэтому фыркает и, прикрывая глаза, облизывает головку. Вылизывает тщательно, не оставляя без внимания ни сантиметра, обхватывает губами, посасывает, пускает слюни и снова облизывает, переходя после ниже, к стволу. Проводит кончиком языка по стволу, чувствуя, как горячая плоть под ним напрягается и понемногу набухает, вылизывает мошонку и вновь возвращается к головке. Занзас ей не мешает, наблюдая с довольной ухмылкой: есть шлюхи намного более умелые, чем Селеста, но только от секса с ней он становится настолько довольным.       Её губы обычно суховаты, но сейчас, от текущей слюны, мягкие и нежные. Селеста, взяв в рот сначала головку члена, а потом проведя вниз по стволу и беря глубже, водила своими влажными губками вверх-вниз, тяжело дышала — не удивительно, с таким препятствием во рту, — но, казалось, не испытывала от этого дискомфорта: влаги между раздвинутых ног девушки было уже столько, что текло по бедрам. Селеста ерзала едва заметно, изо всех сил пытаясь это скрыть, а Занзасу хотелось смеяться — идиотка, ей настолько уже хочется член, что не в силах сдержаться.       Мужчина, с которым Селеста встречалась, оказался наемником, нанятым ею для дела. После выяснения данного факта Занзас немного успокоил свой гнев, но больше терпеть подобные инциденты был не намерен. Селеста Аллегри ему не принадлежала — от этой мысли возникало резкое желание пристрелить любого, кто попадется на глаза, но к боссу в гневе никто заходить не решался. Занзас стрелял по стаканам и бутылкам от раздражения. Когда бутылки кончились, а гнев немного поутих, возникла удивительная в своей простоте исполнения мысль: Селеста не принадлежит ему, но есть человек, которому она посвятила себя всю, и по стечению обстоятельств, на этого человека у босса Варии есть нехилые права.       Как удачно. Женщина, которую он желает, готова положить жизнь за его хиленькую и бледную, как поганка, ничем не примечательную, кроме смазливого личика, невесту.       План по привязыванию этой собачонки, верной только Сонате Анданте, к себе, был предельно прост — Занзасу всего лишь надо держать Сонату на расстоянии вытянутой руки от себя. Тогда Селеста будет, словно на поводке, ни шага в сторону, и ни к кому, кроме него.       Занзас жаден до того, что не может присвоить никакими силами или средствами. Место босса Вонголы то, или жалкая девка, эти желания от недосягаемости цели лишь усиливаются в геометрической прогрессии, пробуждая инстинкт охотника, выжидающего добычу. Тело Селесты сейчас у него в руках так же, как были кольца Вонголы когда-то, но, в отличие от кольца босса, теперь принадлежащего другому, их, по мнению Занзаса, недостойному, её тело его не отвергает. Даже если её душа принадлежит не ему, это не имеет значения, пока он может касаться ее кожи и ощущать ее прикосновения. Пока она смотрит на Занзаса своими грязно-зелеными глазами, а грубые от постоянных тренировок по стрельбе пальцы касаются его груди, нет никакой разницы, о ком Селеста Аллегри думает.       Так босс Варии думал. Вот только, презрение во взгляде Селесты почему-то приводило его в необычайное бешенство, от которого хотелось схватить дерзкую бабу за спутавшиеся русые волосы и хорошенько встряхнуть, чтобы сбить спесь. Чтобы она глядела на него так же, как в их первую пьяную встречу, взглядом, полным желания, без капли раздражения или неприязни в зелёных стекляшках глаз, прикрытых темными ресницами, чтобы не сдерживала, опасаясь, что услышит её драгоценная Соната, тихий скулеж, когда Занзас дёргает её за волосы, заставляя оторваться от вылизывания уже давно затвердевшего и поднявшегося, немного увеличившись, члена.       — Залезай. — валить ее снова лицом в подушку лень, да и не интересно уже повторять второй раз одно и то же. Раз Селеста сегодня его ублажает, значит пусть продолжает стараться.       «Наездница» — не слишком любимая им поза, но гарантирует самое глубокое проникновение. Занзасу до жути любопытно, каким будет у Аллегри лицо, когда его член заполнит ее до самого основания? Настолько глубоко он в нее ещё не проникал, наверняка после такого она и не подумает смотреть на босса Варии как на последнего отброса.       Селеста послушная, залезает на мужчину без разговоров и вопросов, раздвигая пальцами две врезающиеся в промежность полоски ткани трусов, образующие щель. Отвратительно-пошлые трусы, созданные специально для постельных игрищ, этой женщине, по правде, очень идут. Занзас скупил бы весь секс-шоп просто ради того, чтобы посмотреть на Селесту Аллегри в этих дешёвых развратных тряпках, но на кой черт, если без одежды, в одном белье, она выглядит намного сексуальнее, чем могла бы в самых пошлых костюмах?       Она опускается на член медленно, как будто с некой боязнью, и тяжело дышит, сдерживая стоны. Занзас ждать не любит, и резко надавливает на ее бедра, заставляя Селесту сесть, от неожиданности вскрикивая: такое глубокое проникновение может быть болезненным для такого маленького женского тела, но Занзаса это не волнует ни капли.       Её взгляд, не смотря на ситуацию, все такой же холодный, будто она заставляет самого босса Варии, которому подчиняется элита наемных убийц, оправдаться перед ней, простым телохранителем девки из мелкого гнилого мафиозного клана. Этот взгляд невыносим, а сдавленные скрипучие стоны невозможно слушать: если бы Занзаса удовлетворял просто секс, он бы заказал себе шлюху, а не пытался привязать к себе женщину, в нем не заинтересованную. Она словно пустая, безжизненная кукла сейчас, совсем другая, нежели в их предыдущие разы. Бесит до безобразия.       — Чего ты от меня хочешь? — Хриплое рычание, граничащее с криком, и крепко сжимающая тонкое предплечье ладонь. — Что тебе нужно, ну?!       — Принцесса… — Голос Селесты сиплый и тихий. Не удивительно, ей же наверняка сейчас больно, хотя переломанная жизнью в низах мафии, она не покажет физического дискомфорта никогда.       — Да в порядке твоя принцесса! — В полном порядке, жива, здорова, и волос с головы не упал, хотя пристрелить ее и пустить на корм собакам желание было сильное. Этого Занзас озвучивать не стал, чтобы не портить удовольствие от облегчения на лице наконец расслабившейся Аллегри: пусть радуется. — Пока это мое требование, ни одна тварь ни твою хозяйку, ни тебя отсюда забрать не сможет. Как будто я позволю какому-то старому извращенцу иметь женщину, которую я имею.       Лицо Селесты окончательно расслабилось. Мутно-зеленые глаза, в которых до сих пор не было и тени приязни, снова стали непроницаемы в своем спокойствии.       Вот такую, расслабленную, немного пассивную, но без тени скованности, Занзас её хотел. Не куклу, молча исполняющую его приказы из безысходности, а получающую удовольствие от процесса женщину, развязно стонущую ему на ухо, прижимаясь мягкой грудью к его смуглой, обжигающе-горячей груди, усмехающуюся на грязные, произнесенные им пошлости.       Селесту Аллегри, а не бесчувственную шлюху.       А Соната Анданте пусть наслаждается концертом сквозь тонкую стену, соединяющую две комнаты.