Глава 1
3 апреля 2020 г., 20:45
«Чёрт тебя дери, Лютик! Почему каждый раз, когда я оказываюсь по уши в дерьме, это ты стоишь с лопатой?»
Эти слова всё ещё звенели у него в голове, когда он покидал склон горы, уходя всё дальше и дальше от Геральта, который остался сидеть, отвернувшись и устремив взор на закат, и размышлял о чём-то своём, Лютику неведомом.
Ему больно. Очень. У Лютика нет намерений лгать самому себе и пытаться скрыть свои раненые чувства к Ведьмаку за фальшивым весельем. Он, несмотря на распространённое мнение о нём, находится в непрерывной связи со своими эмоциями. Нужно получить хорошее образование, быть наблюдательным и тонко чувствующим человеком, чтобы стать хорошим поэтом и превосходным бардом. И он считает себя таковым, и, кроме того, не он один так думает, поэтому всё это относится к нему по умолчанию. Так что да, Лютик прекрасно осознаёт тоску, горе и ещё кучу терзающих его эмоций, независимо от того, насколько мучительной они делают его жизнь. Он также более чем осведомлён, что боль, которую он ощущает в этот момент, будет становиться только сильнее, пока он до самого утра будет добираться до ближайшего города, пошатываясь от усталости и поскальзываясь на каменистой грязи, пока свисающая с плеча лютня будет неприятно бить его по боку.
Утрата тупой, почти физической болью отдаётся в груди, она кажется ему тяжёлым грузом, навалившимся на него; как будто ему сдавливает лёгкие, но в то же время он всё ещё может дышать, и это словно долбаное благословение. По крайней мере, помогает не потерять концентрацию на его трудном пути. Он старается не отвлекаться на эти мысли из-за своей прискорбной склонности к плохим решениям. Если бы существовал хоть малейший шанс на возникновение даже секундного колебания, его было бы достаточно, чтобы он, спотыкаясь, бросился обратно к Геральту. Так что он не собирается думать о своих чувствах ни минутой дольше.
Наконец он добирается до ближайшего города. Это небольшое поселение на берегу реки, чьи воды яростно разбиваются о валуны, когда-то давно отколовшиеся от горы и скатившиеся вниз, чтобы жить своей собственной жизнью. Их судьба так мучительно перекликается со случившимся с Лютиком - только Лютик покинул свою гору против воли.
Нет, ничего подобного. Он горько смеётся над собой, заходя на постоялый двор. Ему нужно хорошенько выспаться и немного поесть, прежде чем он начнёт как следует изливать чувства в песнях. Отдавая последние монеты хозяину, он чувствует неимоверное опустошение и слабость, и тяжесть собственного тела кажется ему неподъёмной.
Должно быть, это эмоциональный багаж, вяло думает он, поднимаясь по шаткой лестнице в комнату, которую он снял. Он надеется, что Ведьмак не придёт к нему во сне. Надеется, что мозг даст ему отсрочку хотя бы на сегодняшнюю ночь, если не на все последующие.
Он небрежно опускает лютню на прикроватный столик и сбрасывает сапоги. Он забирается под видавшие виды, грубые к телу одеяла и закрывает глаза; свернувшись калачиком, скорее от невыносимого и непривычного одиночества, чем от холода, он засыпает, желая, чтобы завтрашний день был хотя бы немного лучше сегодняшнего.
***
Какие бы выводы вы ни сделали из его поведения, Лютик знает, когда его не желают видеть. Он позволяет себе проваляться в этом городишке ровно три дня, прежде чем возьмёт себя и свои скудные пожитки в руки и отправится в путь, как будто ничего и не было. Эти три дня он поёт и танцует за еду и питьё, трахает симпатичную барменшу и отсыпается от похмелья, прежде чем уйти утром четвёртого дня. Впервые за долгое время он путешествует один, но он хорошо справляется. Он же не таскался за Геральтом на протяжении всей своей бардовской карьеры, нет. Он знает, как прожить в одиночку. Геральт всегда говорил, что Лютик абсолютно не способен сохранить собственную голову на плечах без его защиты, но это, как и многое другое, было несправедливой придиркой. Лютик знает, каких дорог следует избегать и каким бродячим труппам нужна дополнительная пара рук для игры на музыкальном инструменте. Он может подхватить чужую мелодию и выдумать сказочную историю, а в эти тёмные времена развлечения - востребованная роскошь, в которой многие нуждаются. Просто... ну, путешествие с могучим Ведьмаком заставило его слишком уж расслабиться. Он не обязан был быть постоянно бдительным или настороже, ведь Геральт уже делал это для них обоих, и вот как-то так, незаметно для себя, он стал небрежен и «заслужил» презрение Геральта. Но теперь с этим покончено; ему снова придётся выживать в одиночку. Лютик так и поступает и идёт по одному из самых оживлённых маршрутов, направляясь в Новиград, где, как он думает, он мог бы остановиться на некоторое время. Он всегда хотел быть писателем - может быть, он напишет книгу о всех своих путешествиях с Ведьмаком, а может быть и нет - это зависит от того, будет ли ему столь же больно, когда он достигнет города на побережье. Через несколько недель после начала своего путешествия на границе Редании, точнее в Тридаме, он сталкивается с Йеннифэр. Он поёт при дворе местного барона, пир по случаю помолвки его дочери в самом разгаре, и неважно, как сильно дежавю, ворочающееся в глубине его души, он отказывается признать, что это напоминает ему время, проведённое при дворе королевы Калантэ в тот роковой день. Он легко переходит от одного стола к другому, идя по списку своих знаменитых хитов, которые он обычно играл для благородных господ, прежде чем его отвлекли Геральт и жажда приключений. Всё идёт отлично, никаких несчастных случаев на горизонте не видно, ведь в самом деле, дерьмовая удача Геральта никогда не была виной Лютика - причина всегда была в самом Белом Волке, в нём и его ослином упрямстве. И он это знает, все это знают – все, кроме самого Ведьмака. Он уже наполовину закончил припев Дочери торговца рыбой, когда заметил её и её фиолетовые глазки-бусинки, прожигающие его через весь зал. Он спотыкается о чью-то ногу, торчащую из-под скамьи, на которой сидят гости, но быстро приходит в себя и исправляет свою оплошность, импровизируя со струнами и словами, заставляя присутствующих одобрительно захлопать и прокричать что-то смутно хвалебное. Он кланяется и выходит в центр широкой комнаты. - Спасибо вам всем, вы были так добры, и я приду утром, чтобы забрать оплату! Но смиренный бард должен удалиться на отдых! - он снова энергично кланяется, когда некоторые гости протестуют против его внезапного и поспешного ухода. О, этим ненасытным именитым богачам всегда мало! Он проторчал там всю ночь, самое время закругляться и пойти, хорошенько выспаться, поберечь голос. И его отступление никоим образом не связано с тем, что Йеннифэр смотрит на него исподлобья из угла зала, окружённая слабыми мужчинами, которые тянутся к ней, как мухи к свежей куче навоза. Он спешит к выходу из замка, пытаясь не уронить бутылку вина и лютню, спускаясь по истёртым каменным ступеням. Он так занят тем, что пытается удержать свои вещи в руках и одновременно радуется тому, как ловко он ускользнул от её мстительного взгляда, что не понимает, что идёт прямо ей навстречу, пока не становится слишком поздно и... проклятье, он уронил вино! - О, только не вино, нет, пожалуйста, - он со вселенской скорбью смотрит на треснувшую бутылку, из которой быстро вытекает тёмно-красная жидкость. Нужно было быть ещё аккуратнее. - Юлиан, - она вежливо откашливается, как будто он её ещё не заметил. - Чего ты от меня хочешь, ведьма? Я, например, хотел выпить прекрасного вина, но, гляди-ка, что случилось - моя бутылка разбита, и я встрял в нежелательный разговор с тобой. Так чего же тебе надо? - он подбирает свою лютню прежде, чем разлившееся вино доберётся до неё, и вешает её за ремень на плечо. Он ещё недостаточно пьян для этой встречи - хотя даже будь он в нужной кондиции, он бы предпочёл лежать, отключившись, в ближайшей канаве, но не беседовать с Йеннифэр. Она странно смотрит на него в ответ; одна из её впечатляющих бровей изогнулась, а челюсть сжалась, как будто она ожидала тёплого приёма или чего-то в таком роде. Однако она продолжает молчать, чем ещё больше раздражает Лютика. - Ну так что? - он нетерпеливо машет рукой. Если уж встречи не удалось избежать, то он бы хотел поговорить где-нибудь в другом месте или, что ещё лучше, вообще не говорить и разойтись в противоположные стороны. – Ты... хорошо справляешься один, - она говорит так, как будто это невероятно удивительно для неё, как будто она ожидала чего-то совершенно другого. Как будто она ожидала, что он будет лить по Ведьмаку слёзы. Хотя может, она и вправду удивлена. Она же не знала его до встречи с Геральтом. Она же никогда не пыталась узнать его после; она, могущественная чародейка, была слишком занята своими политическими интригами, была слишком занята, отсасывая у- - Да, всё просто отлично. Было, пока я не увидел твоё сморщенное личико и глазки, стреляющие кинжалами в мою сторону, и моя ночь как-то резко испортилась. Теперь я ещё и вина лишился, в котором собирался утопить свои горести, - он обвинительно тычет в неё пальцем. И он знает, что сейчас он, вероятно, ведёт себя как придурок, но он немного зол. Он... он не сердится на неё, не теперь, когда он понимает, что у него никогда не было шанса, но он злится, что она имеет наглость говорить с ним так, как будто она знает его не только как верного щеночка Геральта. - Нет, я имею в виду... учитывая все обстоятельства?.. - она неуловимо сжимается, часть её глубоко укоренившейся неуверенности просачивается наружу, и Лютик распрямляет спину и скрещивает руки на груди, используя её изменившуюся позу против неё. - Какие ещё обстоятельства? То, что я опять путешествую один или что Геральт решил свалить вину за свою Судьбу на меня? Если всё вместе, то знай, что и до него я прекрасно справлялся сам по себе, и нет никаких причин, по которым я перестал быть на это способен без него, - он фыркает, закатывая глаза, и пытается пройти мимо неё, но она хватает его за запястье, останавливая на месте. От прикосновения её холодных рук по его телу пробегает дрожь, и он оглядывается, подозрительно прищурившись, неуверенный в том, чего ещё она может от него хотеть. Она протягивает ему бутылку, целую и дорогую, словно предложение мира, и все его злые мысли замирают, всё мерзкое, что хотело бы вырваться из его расслабленных губ, немедленно испаряется от этого робкого жеста. В её взгляде есть что-то странно открытое, когда она молча просит его взять вино. Он неохотно хватает бутылку, открывает её и нюхает, прежде чем сделать глоток. Ну, если она его отравила, то всё равно уже слишком поздно. Он может и не идиот, но его инстинкты самосохранения оставляют желать лучшего. - Прости меня. - За что? За вино? Ты уже всё исправила. За предположение, что я неумелый шут? Я тебя не виню, я и сам молодец, не смог создать о себе лучшее впечатление во время наших коротких совместных приключений. За оскорбления, которыми ты щедро осыпала меня каждый раз, когда мы встречались? Ну, ничего особенного, ты всё равно была права в половине случаев, - самоуничижительно мямлит он, лишь слегка стыдясь своего бессвязного бормотания - особенно того, что касается его путешествий с Ведьмаком. Ему нравилось странствовать с Геральтом, нравилось чувствовать себя в безопасности рядом с ним, несмотря на все передряги, в которые они вместе попадали. Но он был дураком, что позволил себе вести себя так, как он себя вёл, и он был идиотом, который гонялся за монетой, юбкой и одобрительным взглядом сияющих глаз Геральта. Теперь-то он это знает, знал, наверно, и тогда, но позволил себе ослепнуть в присутствии Геральта, очарованный поразительными чертами его лица. - Прости меня за Геральта, - она отпускает его запястье, но он остаётся на месте. Он не знает почему, у него нет никаких причин, но он всё равно остаётся. - При чём тут ты? Это не ты вынудила его прогнать меня, это не ты заставила его сказать те слова. Тебе не за что просить прощения, Йеннифэр, - он качает головой, размышляя, удастся ли ему опрокинуть половину бутылки следующим глотком. - Да, но это я разозлила его, и он выместил это на тебе. Ты этого не заслужил, - она передёргивает плечами, кутаясь в шубу, как будто пытается укрыться от чего-то ещё, помимо холода. Он горько усмехается. - Прекрати... прекрати этот парад жалости, или что это ты тут устроила, Йеннифэр. Может, ты его и разозлила, но это я позволил себе... - он зажмуривается и замолкает, прежде чем все его обиды не захлестнут его с головой. - Он сделал то, что сделал, и это было к лучшему. Я стал зависим от него в плане безопасности и вдохновения. Уже пора мне было двигаться дальше, и он всего лишь открыл мне на это глаза. Мне следовало бы поблагодарить тебя, - он откашливается, пытаясь придать своему голосу бодрости. - Кроме того, Геральт - взрослый мужчина, которому следовало бы уважать твоё желание остаться одной. Он должен был извиниться перед тобой за свои отвратительные поступки. На этот раз смеётся она - горьким, но всё же облегчённым смехом, она мотает головой, тёмные волосы падают ей на лицо. - Не могу поверить... Я даже завидую тебе, Лютик. Посмотри на себя - ты так хорошо справляешься с этим, а я всё это время зря волновалась. - Ты волновалась? Чушь собачья! - он смеётся. Это такой абсурд, как она ведёт себя, словно они друг другу не странные бывшие соперники за внимание Геральта. Словно они друзья. Это абсурд, потому что он всегда был не более чем досадным пятнышком грязи в поле её зрения. Над ним можно было издеваться, а потом смотреть с жалостью в фиолетовых глазах на его молчаливую тоску из-за того, что Геральт делил с ней палатку и постель. - Я действительно волновалась. Знаю, в это трудно поверить, но это правда. Но теперь я знаю, что переживала понапрасну, потому что ты определённо сильнее, чем кажешься, - она хвалит его, и это заставляет его задуматься. Он чувствует, как его щёки слегка горят от такого комплимента. - Чему ты завидуешь? У меня за душой нет ничего, кроме лютни, мешочка с монетами и плана, где раздобыть ещё. И может, ещё пары песен и умения очаровать любую девицу до того, что она сама задерёт свою юбку. Хотя, вообще-то, это довольно впечатляющий список. Особенно последняя часть, позволь заметить. - Я завидую тебе, потому что мне потребовалось гораздо больше времени, чем тебе и чем мне хотелось бы признавать, чтобы оправиться после того, что произошло между мной и Геральтом. На пятый день я уже слышала, как ты веселился на празднике какого-то лорда с труппой его трубадуров, - она робко улыбается, и Лютик замечает вокруг её глаз тревожные морщинки, которых не было в их последнюю встречу. Он отворачивается, не зная, что на это ответить. Он не переживал расставание с возлюбленным. Он не скорбел об утраченной надежде, потому что Геральт никогда её ему не давал. Конечно, иногда боль, словно старый шрам, напоминала о себе - он мог, забывшись, обернуться, чтобы сказать что-то Ведьмаку, только чтобы столкнуться с тишиной и собственным одиночеством, но он уже научился преодолевать это. Так что она не совсем права в своём предположении, он ещё не справился с этой потерей, не до конца. Он просто... наверно, он просто стал лучше подавлять свои чувства, чем, возможно, даже сам Ведьмак. Как говорится, нет смысла плакать над пролитым вином, так ведь? - То, что было между тобой и им, было гораздо более глубокой связью, чем между Ведьмаком и его странствующим бардом. То, что было между тобой и им, было реально, - говорит он самым спокойным голосом, который он способен выдавить из себя, когда жгучая ревность всё ещё снедает его, словно в те мучительные ночи, когда Геральт оставлял его одного под звёздами у костра, чтобы уйти к ней. Может быть, она и понимает, как сильна его обида и болезненна утрата, но он никогда не признается ей в этом. Йеннифэр наклоняется к нему и нежно кладёт руку ему на грудь, она закрывает глаза и слабо улыбается. - Я недооценила тебя, Лютик, - признаётся она, и он правда верит ей. - Ты гораздо сильнее меня и Геральта вместе взятых. Может быть, не в физическом плане, но вот тут, где это имеет значение, - она легко похлопывает его по груди и делает шаг назад. - Что ж, приятно слышать. Наверное? - он моргает, озадаченный ещё одним искренним комплиментом, сорвавшимся с её накрашенных губ. - Я надеюсь, что, несмотря на наши прошлые разногласия, ты не думаешь обо мне плохо. Я желаю тебе всего наилучшего в твоих путешествиях. И не стесняйся обращаться ко мне, если тебе понадобится помощь, - она достаёт откуда-то из складок своего одеяния маленькую круглую металлическую коробочку, украшенную замысловатыми деталями, и протягивает её ему. - Эта штука же не взорвётся мне в лицо, если я дотронусь до неё, да? - он с любопытством тычет пальцем в коробку, и Йеннифэр хихикает. Он вздрагивает от этого звука и отстраняется, гораздо более встревоженный, чем раньше. - Нет, это ксеновокс. Это устройство для общения на расстоянии, которое даст тебе возможность связаться со мной, если тебе будет нужно, - она снова настойчиво протягивает ему коробочку, и он нерешительно принимает её, всё ещё удивлённый и слегка сомневающийся. - Я... спасибо, Йеннифэр, ты не обязана была... - он осторожно кладёт ксеновокс в сумку на бедре. - Ты прав, я не обязана была, но я хотела дать это тебе. Будь осторожен, Лютик, сегодня полнолуние, - она дружески треплет его по щеке, поворачивается, стремительно поднимается по каменным ступеням и исчезает за углом, прежде чем он успевает придумать подходящий ответ. - Это было совсем не странно. Возможно, я схожу с ума, - говорит он вслух, просто чтобы проверить, при нём ли его голос или она каким-то образом забрала его с собой. - Если это не самое странное, что... - качая головой, он осторожно спускается по мощёной дорожке к пристройке для прислуги, где собирается заночевать. Что с ним когда-либо случалось, думает он, ложась спать, оставив бутылку вина рядом с низкой кроватью.***
Несколько месяцев спустя, исколесив порядочно дорог и проведя немало сытных и хорошо оплачиваемых ночей при дворах разных господ, он оказывается в небольшом городке в дне пути от Вызимы. Он оказывается там по необходимости, потому что истекает кровью из-за неприятного пореза на ноге и колотой раны в боку. Очевидно, добрые пожелания Йеннифэр со временем утратили силу, кончились его спокойные и мирные деньки, и на него набросилась группа бандитов, которые жаждали ограбить каждого несчастного, кто попадался им на пути. Сегодня им попался не кто иной, как Лютик. - Если я умру, я хочу, чтобы моё тело было похоронено в Дол Блатанне, - он жалко скулит, когда та, кто заботится о его ранах, впивается ему в бок, пытаясь вытащить сломанный кончик жалкой пародии на нож, которым его ранил один из бандитов. -Ты не умрёшь, - успокаивает его мягкий голос кудрявой женщины, но это бесполезно, он чувствует, как всё его тело пылает не иначе как в предсмертной агонии. - А я даже не успел написать свои мемуары! Я бы стал таким знаменитым… ах, проклятье! - он почти прокусывает себе губу, пытаясь сдержать крик, который хочет вырваться из него. - Я собирался разбогатеть! Все постоянно спрашивают меня, о скромный бард, какие приключения выпали на твою долю, какие чудеса ты повидал! А я… чёрт, блять, как же много крови, - ему становится ещё дурнее, когда она убирает уже насквозь красную и влажную тряпку, чтобы зажать его рану новой и чистой. - Лежи спокойно, бесёнок! - нетерпеливо шипит она, когда он пытается увернуться от её болезненных прикосновений. - А ты не можешь вырубить меня? Ну пожалуйста. Это избавило бы нас обоих от стольких неприятностей, - жалобно хнычет он. Он должен быть благодарен, он это знает. Он был бы уже мёртв, если бы не она. Он даже не знает её имени, а она пальцами забралась глубоко в его рану, но только потому, что там всё ещё торчит этот противный осколок ножа, и о, как сильно он хочет потерять сознание! - О, Дол Блатанна была так прекрасно пустынна! Блять! - он взвизгивает, когда она наконец вытаскивает металлический наконечник из его бока. Боги, он будет заживать годами! - Никаких разбойников! Никаких глупых горожан, выпрашивающих у меня новые песни, только Филавандрель и его весёлый отряд эльфов! - печально причитает он, почти уверенный, что сорвался на крик. - О! Ой, как больно! О, когда смиренный бард... - он почти в голос воет, чтобы отвлечься от боли, простреливающей его левый бок. - Это чудо, что ты ещё не потерял сознание… погоди-ка, - она наконец встречается с ним взглядом, приподняв брови чуть ли не до линии роста волос. - Ты Лютик? Бард Ведь- - Я ничей не бард! - он до скрежета стискивает зубы, зажмурившись и сжав кулаки, потому что он чертовски хорошо знает, что она собиралась сказать - он выслушивал одно и то же уже несколько месяцев подряд, куда бы ни пошёл. Именно поэтому он и оказался в такой ситуации. Он устал от безопасных дорог, потому что все, с кем он сталкивался, немедленно начинали интересоваться, где же его Ведьмак. «О, Мясник из Блавикена! Я бы хотел увидеть могучего зверя собственными глазами, где же он, бард?» - спрашивали они. Или: «Белый Волк из Ривии! Боги, какая это честь - путешествовать с ним, так где же он сам?» - не унимались они. Он устал от этого ещё после первых трёх раз, но люди просто никак не могли прекратить спрашивать его о Геральте, а когда он говорил, что теперь путешествует сам по себе, они либо непонимающе пялились на него, не скрывая жалости в глазах, либо пытались злословить на Геральта за то, что он его оставил. Ничего из этого он больше не мог выносить. - Мне очень жаль, - женщина в последний раз прикасается к его ране, а затем лезет в лежащую на земле сумку, копаясь в ней и звеня пузырьками, пока не находит то, что ей, по-видимому, нужно. - Но тебе придётся отправиться со мной в Вызиму. Это займёт какое-то время, но тебе нужно как следует отдохнуть, прежде чем ты сможешь продолжить своё путешествие. Он хмыкает, но предпочитает держать рот на замке. Он наблюдает, как она пропитывает чистую ткань сладко пахнущим зельем, а затем перебинтовывает его ногу и талию. Боль ослабевает почти мгновенно, раны и кожа вокруг них как будто бы немеет. - Ну, давай, поднимайся, - она помогает ему встать, а потом он может только зачарованно наблюдать, как она открывает портал из воздуха, и покорно позволить ей провести его через мерцающий вихрь. Колдунья, надо же. Конечно же, ему просто повезло. Он надеется, что эта добрее той, с которой он уже знаком. Впрочем, он полагает, что сейчас они с Йеннифэр скорее в нейтральных отношениях. – Как... как тебя зовут? Мне нужно знать, кому писать хвалебные оды, когда поправлюсь, - он пытается очаровательно улыбнуться, пока она укладывает его в мягкую постель. - Трисс Меригольд, к твоим услугам, бард, - с лёгкой улыбкой она ненадолго склоняет голову. - Просто Лютик, пожалуйста, - он вздыхает и осторожно устраивается поудобней, глядя на сводчатый потолок. В комнате тепло, но, возможно, его до сих пор мучает лихорадка или это его тело протестует против зелий, что она влила в его раны. Так или иначе, его жизнь теперь полностью в её руках. - Ну что ж, Лютик, пора тебе отдохнуть, - она закрывает ему глаза ладонью, и в следующее мгновение он мягко проваливается в темноту.***
Он не знает, сколько времени провёл без сознания, в этом странном подобии сна, но когда он открывает глаза, уже ночь, и Трисс сидит у кровати в мягком кресле, читая какую-то толстую книгу. Он с любопытством изучает её, её грациозную позу, изящное голубое платье, красиво оттеняющее её смуглую кожу. Если бы он не был уверен, что у Геральта с ней что-то было, то попытался бы, по крайней мере, пофлиртовать с ней, пока он валяется в её постели. Если это, конечно, её постель? Где же он очутился? - О, ты проснулся, - она откладывает книгу и подходит к нему, чтобы заняться осмотром его ран, которые сейчас не причиняют такого дискомфорта как прежде. - Ты знаешь, где находишься? - Хм, где-то в хорошем месте, я уверен, - он пытается шутить, но тут же закашливается, чувствуя, как пересохло у него в горле. Она нежно улыбается и протягивает ему чашку воды, которую он тут же жадно осушает. - Аккуратно, не торопись, ты довольно долго был без сознания. Почти три дня. Нож не задел ничего важного, но всё же, это была глубокая рана. - Спасибо, - говорит он, надеясь, что сможет как-то отплатить ей за доброту. - Ерунда, мне несложно, - с усмешкой она отмахивается от него. - Нет-нет. Я должен как-то отблагодарить тебя. У меня нет при себе денег, иначе я бы пострадал ещё больше, но, может быть, я смогу порадовать тебя песней? Может быть, танец, если я когда-нибудь снова смогу танцевать, или, может быть, стихотворение в твою честь? Чудесна так твоя улыбка, восхитительная Трисс, готов я исполнить любой твой каприз! Нет, это было ужасно, я уверен, что придумаю что-нибудь получше, когда немного приду в себя… - бессвязно бормочет он, пытаясь выбраться из постели, желая покинуть её и это место, где бы он ни был, но замирает, когда Трисс машет на него рукой. - Он был прав, ты правда много болтаешь, - она задумчиво смотрит на него, прежде чем предложить ещё одну чашку воды. На этот раз он пьёт медленнее, отсрочивая тот момент, когда ему придётся ответить. - Да, он всегда очень охотно озвучивал эту жалобу, - Лютик пожимает плечами, а потом трогает скрытую повязкой рану на боку. Что ж, она не болела только до тех пор, пока он не ткнул в неё пальцем. - Он болван, но обычно хочет как лучше, - она фыркает и отталкивает его руку. Он хмыкает, что делает совсем нечасто, но он раздражён её самонадеянностью. Откуда она знает? Много ли времени она провела с Ведьмаком? Очень маловероятно. Геральт почти ни с кем не общается - кроме Плотвы, но это само собой разумеется. Более того, Лютик был, возможно, единственным, кто оставался с Ведьмаком дольше, чем пару ночей. Могучий подвиг, конечно, но что хорошего он ему принёс? Она склоняет голову набок в ответ на его молчание, разглядывая его так же, как это всегда делала Йеннифэр. Как будто он хрупкий, редкий цветочек, который интересно изучать, но о котором приходится заботиться, который хочется пожалеть. Такое отношение подпитывает его молчаливый гнев, несмотря на его обычно радостный настрой. - Ты совсем не такой, как я представляла, когда он говорил о тебе, - наконец говорит она и снимает повязку, открывая небольшой, всё ещё красный шрам там, где раньше была колотая рана. Она начинает разматывать его ногу, и он понимает, что лежит почти обнажённый в постели - это была бы совершенно прекрасная, даже желанная ситуация, если бы не бурлящая лавина эмоций, накрывшая его с головой в мгновение ока. Геральт говорил о нём? Нет, он, наверно, как обычно только жаловался на меня. У него никогда не находится доброго слова для меня. У него нет добрых слов, конец предложения. - Ну, люди, бывает, меняются со временем, - она заканчивает за него, избавляя Лютика от необходимости отвечать. - Я не думаю, что ты хочешь услышать, чем он тут занимался? Ну, знаешь, для одной из твоих новых песен, - лениво продолжает она, отодвигая его ногу в сторону, чтобы проверить сейчас практически зажившую, а когда-то довольно серьёзную рану. Ему не хочется признавать, но она невероятно хороша во всех этих целительских делах, и он обязан ей жизнью, поэтому, наверно, он должен быть добрее к ней. И ладно, может, ему и хочется спросить её о Геральте, узнать точно, что тот сказал, но не позволяет себе поддаться такому соблазну. Ниже падать уже некуда. И дальше слепо искать одобрения Геральта просто выше его сил, он уже давно решил, что с него хватит. Он перевернул ту страницу своей жизни, на которой он был всего лишь верным спутником и бардом Геральта, и, несмотря на чувства, которые ещё не утихли - и, вероятно, никогда до конца не исчезнут - он безжалостно душит в себе жажду похвалы этого человека. - И впрямь любопытно, - она тихо хихикает, словно бы в ответ на собственные мысли, и зачем-то отворачивается. Когда она поворачивается обратно, то держит в руках новый наряд для него, вместо старого, залитого кровью и грязного после многих дней в дороге. Его глаза непроизвольно расширяются, когда он видит тонкий материал глубокого тёмно-синего цвета. - Знаешь, когда я сказала, что ты много болтаешь, я не имела в виду, что хочу, чтобы ты прекратил, - она протягивает ему одежду, и он медленно садится на кровати. - А теперь у меня такое чувство, что я разговариваю со стеной, никак не со знаменитым бардом, которому удалось очистить имя Мясника из Блавикена! - Я обнаружил, что когда тебе нечего сказать, то лучше ничего и не говорить, - ему ненавистна сама мысль об этом, но он вынужден признать, что этот урок - пожалуй, единственное хорошее, что досталось ему от Геральта. Всего за несколько коротких месяцев в одиночестве он превратился в молчаливого и стойко переносящего все невзгоды путешественника, над какими он всегда потешался. Ему не хочется думать об этом, но до недавнего времени это успешно помогало ему избегать неприятностей. Может быть, Геральт был прав с самого начала. Словами не передать, как сильно он презирает себя за то, что позволил горечи и утрате так себя изменить. Он и впрямь собственными кровью и потом смыл дурную славу с Геральта, но когда на этой проклятой горе Ведьмак своими жестокими словами свежевал саму душу Лютика, словно настоящий мясник тушу, он горько пожалел о том, что когда-то сделал для Геральта. Боги, он ненавидит то, каким раздражительным он становится даже при малейшем упоминании Геральта. Он не настолько озлобился - совсем нет. - Йеннифэр тоже было, что о тебе сказать, - Трисс вежливо отворачивается, пока он одевается. Он замолкает, уперев руки в бока и приподняв брови. - А вы все собираетесь вокруг большого очага и сплетничаете, как простолюдины, или просто обмениваетесь письмами? Или может быть, общаетесь по ксеновоксу? Она оборачивается с такой широкой улыбкой на лице, как будто совершила какой-то великий подвиг. - А ну-ка расскажи мне, как он к тебе попал? - Эм, Йеннифэр дала мне его на случай, если я захочу с ней связаться, - он не знает, должен ли говорить ей об этом, но… не похоже, что это большой секрет. Или нет? - Опять же, очень любопытно! Во время нашей последней встречи она об этом не упоминала, - её тёмные глаза мерцают в свете камина, словно драгоценные топазы, и Лютику хочется заглянуть ей в голову и узнать, о чём она думает. Кажется, что она совсем непроста. Впрочем, все магические существа, с которыми он сталкивался, были такими же. - Может быть, ей нравится, когда люди не лезут в её дела, - бормочет он себе под нос, трясущимися руками застёгивая пуговицы на шёлковой рубашке. - Не переживай, в отличие от Геральта, Йеннифэр тебя только хвалила. Хотя они оба были крайне встревожены. Что странно для них обоих, но почему-то больше - для Йен, - Трисс явно пытается успокоить его, но он только начинает нервничать ещё больше. Он не понимает, что чувствует, узнав, что они волнуются о его благополучии, что Геральту не всё равно даже после того, как он прогнал Лютика прочь. - Это так оскорбительно. Они уверены, что я не могу сам о себе позаботиться, - он усмехается, и она поднимает бровь, её взгляд скользит по его недавно приобретённым шрамам. Он смущённо откашливается. - Этот раз не считается. - Я понимаю, почему ты так думаешь. Похоже, ты неплохо справляешься один. Я не знаю тебя, Лютик, но причина, по которой они оба считают тебя беспомощным, выше моего понимания, - твёрдо заявляет она, и он подавляет панический смех. Время, проведённое вдали от Ведьмака, безусловно, открыло ему глаза на некоторые вещи. Во-первых, теперь он больше осознает, что вёл себя с Йеннифэр как грубый идиот. Ему некого винить в своих несчастьях, кроме самого себя. И Геральта. Он всё ещё чертовски уверен, что может повесить вину на Геральта по крайней мере в нескольких случаях. Сотни вариантов ответа роятся в его голове, и он, конечно же, выбирает самый унизительный. - Ну, любовь делает из нас дураков, не правда ли? Её взгляд немного темнеет, когда она отводит глаза, разрывая зрительный контакт с Лютиком. Её плечи опускаются, и она молча кивает, как будто точно знает, о чём он говорит. Разве это возможно? Может быть, она ещё одна из тоскующих по Геральту красоток, которые никогда не получали от него чего-то большего, чем быстрый трах? О, Лютик знает, что это более чем вероятно. В конце концов, он, вероятно, единственный несчастный, который присоединился к этому клубу, не получив даже такой малости. - Да, это правда, - соглашается Трисс и бросает ему слабую улыбку, слишком ему знакомую. - И это всё объясняет, - многозначительно заканчивает она, и теперь, ну, теперь он просто запутался. - Что именно? - обиженно спрашивает он, проклиная дурную привычку окружающих увиливать от щекотливых тем, как будто их укусит Василиск и они умрут, если только заговорят об этом. - Почему он был так настойчив, когда хотел узнать, всё ли у тебя в порядке, - она продолжает улыбаться своей странной, безрадостной улыбкой, когда идёт в угол комнаты к большому столу, который заставлен стопками книг и разноцветными бутылочками. - Видишь ли, он заставил меня наложить на тебя своего рода следящее заклинание. Не такое, что показывает твоё местоположение в любое время, нет. Но такое, которое даёт мне знать, если твоя кровь проливается насильственным способом. Вот так я и нашла тебя. Заклинание оставляет желать лучшего, но в конце концов оно сработало и даже помогло. Он потребовал это в качестве платы за свою последнюю работу здесь. Лютик замирает, чувствуя, как колючий холод скручивает его внутренности. Он вздрагивает, будто бы от настоящей боли, чтобы затем всё его тело вспыхнуло словно факел в пламени негодования, невидимом человеческому глазу. Оно кажется ему таким реальным, но он знает, что это лишь фантомное ощущение. Он сжимает кулаки. - Он... - Лютик переводит дыхание, глубоко вздыхает и зажмуривается. - Почему он это сделал? - Потому что он беспокоится о тебе, Лютик, - Трисс откидывается на спинку кресла и, прищурившись, задумчиво наблюдает за ним. - Он боится, что я доставлю ему неприятности или запятнаю его имя, вот о чём он беспокоится, - у него вырывается злой, горький смешок, его взгляд, почти ничего не видя за кровавой пеленой, бегает по комнате, выискивая его вещи. - У него нет никакого права беспокоиться обо мне, потому что... сними заклинание, я его не хочу. Если мне суждено умереть молодым, так тому и быть. Мне всё равно, - он поворачивается к ней, надеясь, что его поза выглядит достаточно твёрдо и требовательно. - Лютик, ну что ты... - она встаёт, пытаясь достучаться до него, но он уже принял решение. У Геральта нет никакого права так с ним поступать. - Нет, нет. Если бы он действительно волновался, он бы... я не знаю. Вероятно, ничего не сделал, потому что мы говорим о Геральте, и мы оба знаем, что предугадать его действия сложнее, чем живым пройти Лес на болотах! - он отчаянно машет рукой, всё ещё пытаясь найти свою сумку, и наконец замечает её, висящую рядом с грязным плащом на одном из оленьих рогов на стене. Он быстро пересекает большую комнату и срывает свои вещи с крюка. - Он хочет как лучше, - повторяет она, и в ответ Лютик громко смеётся, жестоко и, надо признать, крайне недостойно. - Это ты так говоришь, но так ли это на самом деле? Я не думаю, что теперь он вообще чего-то хочет для меня. Он продолжает творить свою обычную хрень, а я должен бегать вокруг и догадываться, а что же это значило? Нет, больше такого не будет. Я справлялся в одиночку до этого, я и в будущем уж как-нибудь не пропаду, - он накидывает плащ и направляется к двери. - К тому времени, как я покину этот город, лучше бы тебе снять заклятие, - это пустая угроза, и Трисс это тоже знает, но всё равно кивает. Город оживлён даже в сумерках, и ему, вероятно, следовало бы подождать восхода солнца, но он слишком зол, чтобы медлить. Он должен уйти, и он должен уйти немедленно, Вызима никогда никому не принесла счастья, и это видно по местным, так почему же Лютику должно повезти? Он вполне мог бы укрыться на ночь в таверне или гостинице, но они только взглянут на его лютню и лицо и потребуют песни о Великом Белом Волке, а потом ему придётся петь, чтобы не навлечь на себя дурную славу и... ну, сегодня не лучший для этого вечер. Его тело ещё сохраняет остатки слабости от трехдневного лежания в одном положении, но он, преодолевая боль, ищет ближайший выход из города. Он никогда не был так решительно настроен добраться до вольного города Новиграда, как сейчас. Он чувствует, как путы заклятия обращаются дымом, когда он уже видит ворота. Магический туман, тая, проносится по каменным улицам и грязным лужам, пока он проходит под сводом и пересекает мост. Геральт должен держаться подальше от его дел. Лютик в какой-то степени понимает, почему Геральт прогнал его - и он принял это. Может быть, его сердце всё ещё тоскует по этому грубияну, но разум его уже смирился с потерей. Он просто хочет, чтобы Геральт определился, правда ли он его ещё волнует или нет, прежде чем он снова даст Лютику бесплодную надежду.***
- А я ведь уже почти добрался до Новиграда! - скулит он, когда ксеновокс начинает издавать какие-то требовательные звуки. - Эй? Лютик, ты там? - голос Йеннифэр звучит немного скрипуче и приглушённо, но он всё равно слышит её. Вздохнув, он подносит устройство ближе к своему лицу и осматривает его. - А как эта штука работает? Я должен просто кричать на неё?! - он повышает голос, заставляя позаимствованную лошадь протестующе заржать. - Не ори, идиот, я прекрасно тебя слышу! - шипит она на него, и он отшатывается от коробочки. - Ну, если ты меня хорошо слышишь, то ответь мне: чего ты хочешь? - он недовольно пыхтит, утомлённый дневным путешествием. Он слишком устал, чтобы разговаривать в принципе, не то что с Йеннифэр. Она очень медленно откашливается, как будто ей неприятно произносить эти слова, но она всё равно их произносит: - От тебя не было ни единой весточки с самого Тридама, я решила тебя проверить. - Хм, - он прекрасно понимает, что начинает говорить как Геральт, когда устаёт - ещё одна дурная привычка, которую он перенял у Ведьмака и от которой никак не мог избавиться. - Ну, я хочу, чтобы ты знала, что у меня до сих пор всё хорошо. Я уже почти год живу сам по себе и ещё не умер. - Если не считать того случая в Вызиме, - неизящно фыркает она. - Где ты сейчас? - Где-то между Риндой и Оксенфуртом, - он пожимает плечами. До города, где он учился в университете, всего один день пути, но он уверен, что дойдёт до Новиграда за пару недель. - Вероятно, ближе к Ла Валетт, чем к Ринде. - Стой на месте, - её голос прерывается, и он недоверчиво смотрит на коробочку. - Стой на месте… Он видит, как в бодрящем весеннем воздухе появляется вихрь листьев и грязи, как внезапно колеблется горизонт, искажённый совершенно другой картиной, и тогда Йеннифэр выходит из круга и подходит к его маленькому костру. Он уверен, что выглядит как тупоголовый идиот, но он никогда не видел такую сложную магию прежде - это служит хорошим напоминанием о том, насколько на самом деле Йеннифэр могущественна. Она оглядывает его лагерь и даже выглядит немного впечатлённой тем, что она видит. - Где ты взял лошадь? - интересуется она, присаживаясь на поваленное бревно напротив того, к которому прислонился он. - Это подарок. Так оно и было. - Я уверена, что ты выманил её у какой-нибудь милой молодой дворянки, - она одобрительно кивает головой. - Вообще-то дворянина. Зачем ты здесь? И как? - он снова убирает ксеновокс в сумку и слегка наклоняется вперёд. - Я бы предложил тебе освежиться с дороги, но боюсь, что всё, что у меня есть, - это вода и немного масла, и оно совсем не для этого. Она морщит лицо, прежде чем ответить ему невозмутимым взглядом. - Я же сказала тебе, что волновалась. - И это очень мило с твоей стороны, но разве мы не остановились на том, что тебе не нужно беспокоиться обо мне? - он лениво перебирает струны лежащей на коленях лютни, почти беззвучно подпевая мелодии. - Сложно не беспокоиться о тебе, когда Геральт постоянно охотится за моей информацией, - она закатывает глаза так сильно, что Лютик удивляется, как они ещё держатся в её черепе. - Надеюсь, ты ничего ему не сказала. Пусть он варится в собственном соку, пускай поволнуется, - он берет особенно плохую ноту и морщится, накрыв струны ладонью. - Трисс поведала мне о твоём желании остаться невидимым для глаз Ведьмака, - она хихикает и достаёт себе из воздуха чашу вина - вот это сила. - Благодарю, что ты уважаешь мои желания, - он кивает ей, снова не понимая, куда идёт этот разговор. - Просто забавно, как... ну, как он настаивает, чтобы мы следили за тобой. Я пыталась сказать ему, что ты прекрасно справляешься сам и что тебе не нужна нянька, но... - она качает головой и смеётся. - Это очень смешно. - Это чертовски сильно раздражает, на самом деле, - ворчит он и отгоняет кролика, который пытается жевать свёрнутый спальный мешок, на котором он сидит. - Послушай, Лютик... - О, нет. Только не этот тон! - он надеется, что его взгляд и голос предельно ясно дадут ей понять, что никакие поползновения в эту сторону ему не нравятся. - Я не дам тебе извиняться за него или вместо него. Трисс всё говорила и говорила, что он хочет как лучше, но так ли это на самом деле? Я уверен, ты знаешь, что я ей сказал, и я всё ещё так думаю. «Намерения» и «действия» - это очень разные вещи, Йен. Действия причиняют боль людям, а намерения по большей части остаются невидимы. Я не хочу, чтобы он знал, где я, потому что я устал от того, что он обращается со мной как с ребёнком! - он почти швыряет лютню на землю, но вовремя останавливается, потому что так поступают только капризные дети. Что-то похожее на понимание проступает на её лице, и она как-то сразу вся смягчается. - О, Лютик, - воркует она с нежной улыбкой, как мать, смотрящая на своё особенно непослушное потомство. - Геральт по-другому не умеет. Представь, что тебе всю жизнь говорят, что у тебя нет никаких чувств, что тебе никто не нужен и ты никому не нужен. А потом вдруг оказывается, что это не так. Как бы ты себя чувствовал, если бы кто-то вдруг отобрал твой голос, что ты чувствовал, когда кто-то почти отобрал его у тебя? Он откидывается назад, смотрит в её фиалковые глаза и размышляет. Встреча с джинном была кошмаром. Ему было страшно потерять способность говорить, и ещё страшнее было то, что он предпочёл бы умереть, чем жить безгласным. Это был поистине один из самых ужасных, самых душераздирающих моментов в его жизни. - Ужасно, я чувствовал себя ужасно, - он отводит взгляд и смотрит в огонь. Прошёл почти целый год с тех пор, как он покинул Ведьмака, и Лютик сочинял пустые стихи о прекрасных мужчинах и женщинах, которые не вызывали у него никаких чувств, а только напоминали о его гнетущем одиночестве. Однако он уверен, что на Геральте их расставание почти не отразилось; он занимается своим делом, охотится на монстров, но иногда делает крюк, чтобы спросить о Лютике и его путешествиях - как будто ему не всё равно. - Ему всё равно. Ты должна сказать ему, чтобы он перестал приставлять ко мне ничего не подозревающих чародеек. Я больше не хочу, чтобы он присматривал за мной, - он бросает в костёр несколько коротких веток - сейчас достаточно тепло, чтобы спать и без огня, но он отгоняет волков, которые тут водятся, так что Лютик поддерживает пламя. - Что ты хочешь, чтобы он сделал, Лютик? Я знаю, что он сожалеет о том, что сказал, ему даже не нужно было произносить это вслух, потому что он выглядел совершенно несчастным каждый раз, когда мы пересекались. Мне не нравится видеть, как он страдает, и теперь, когда он думает… знает, что тебе лучше без него, ему, кажется, становится ещё больнее, - она щиплет себя за переносицу. - Я рассказала ему о нашей встрече в Тридаме, о том, как хорошо у тебя идут дела. Я была впечатлена, я всё ещё впечатлена, но он был… ну. Может быть, он всё-таки слишком привязался к мысли, что кто-то нуждается в нём. Так что же ты хочешь, чтобы он сделал? - Я хочу, чтобы он ползал на коленях, - он улыбается, но его губы дрожат. - Он наконец понял, что может пострадать из-за того, что он сделал. Он любит поговорить о последствиях и тому подобном, так что, наверно, он все-таки догадывался, куда это нас приведёт. У меня всё хорошо, да, но это не значит, что мне не больно до сих пор. Я хочу, чтобы он ползал на коленях и умолял о прощении, потому что он виноват передо мной. Она кажется ошеломлённой, слышно, как плещется вино в чашке, когда она вздрагивает. - Вот уж… Я и не подозревала, что в тебе есть что-то подобное, маленький бард, - она склоняет голову то в одну, то в другую сторону, обдумывая его слова. - Если я смогу уговорить его встать перед тобой на колени, ты примешь его обратно? - Во-первых, куда «обратно»? Он никогда не был моим, - он скрещивает руки на груди. - О, он был твоим больше, чем тебе кажется, Лютик, - она усмехается, снова обычная Йеннифэр, сильная и уверенная, как будто ничего и не было. - Если я смогу убедить его - никаких коварных уловок, не смотри на меня так - то где он сможет найти тебя? - Я ещё не готов встретиться с ним лицом к лицу. Я поеду в Новиград, где... не знаю, задержусь там на несколько месяцев, пока не заработаю достаточно денег или не разведу какого-нибудь наивного дворянина на коттедж на побережье, - он прислоняется спиной к бревну и закрывает глаза. - Я думал о Горс Велене. - Как ты думаешь, как скоро это случится? Когда ты будешь готов, я имею в виду, - снова спрашивает она. Он мурлычет себе под нос, и на его губах появляется улыбка. - О, он поймёт. Пускай варится в собственном соку, пока тот не закипит.
