В неожиданном ракурсе

— Ой говно какое… Говно, говно и еще сотни такого же говна, — ноут противно шумел кулерами от долгих часов лайтрума и яростного напора Рудбоя, — Только бабло просадил на студию. Надо было еще снять именно в центре, а как же иначе блять! К той фотосессии Ваня готовился с особой прытью, маньячным таким вниманием к каждой детали. Прямо как Миро к Олимпийскому. С десяток студий перебрал, чтобы комфортно было и свет ложился как родной. Клиента усредненные фоточки устроят, ибо этот «клиент» — очередной дружбан из окружения Москвина, с критикой в чужой храм не полезет. Хотелось честности, а вот что с ней делать потом — тоже вопрос. Крышка ноута захлопнулась, Ваня отправился в сольный тур по комнате, круги нарезать и дымить как не в себя. В свете ярких настенных бра он выглядел совсем понурым, выцветшим. К такой картине Мирон давненько привык и в восторге от нее не был. Каково на вкус творческое бессилие, он знал лучше всего живого на Земле. — Цветокор некоторые снимки точно вытянет, местами плагины твои чудотворные помогут. Ванек, не гони, с такой линзой разъебешь. Жид декларировал с экспертной миной, хотя ни одного снимка не видел. Так, издалека выцепил взглядом парочку, но Ваня просек и ноут от Всевидящего Ока отвернул. Почерк «маэстро фотографии» Федоров знал наизусть: глубокий контрастный черно-белый, замыленный фон и акцент на глаза. Как альтернатива — грубоватый неон и детали, утопающие в кривых и бликах. Стандартная ретушь всегда отсылалась к далекой тетушке, что иногда все портило. Ваня об этом знал (вроде), однако продолжал штамповать довольно резкие снимки. Чтобы прям с морщинками и шероховатостями, да посочнее. — Линза новая, руки — старые. Заваливаю горизонт, как пьяную выпускницу. Может, это курево и трясучка? С куревом Ване и правда пора было притормозить. Затягивался он глубже обычного, до красивых впалых щек и грудного кашля среди ночи. Мирон ему понтовые электронки устал под нос совать, все без толку. «Как будто сижку в молоке выдержали, сам-то пробовал эту байду тянуть?» — Тебе идеи нужны, Линдберг. — Идеи нам нужны, — Рудбой парировал, не раздумывая. Ваня баловался фотографией для души и как источник заработка это увлечение не использовал. Пытался реализоваться хоть в чем-то, лишь бы не заскулить в голосину. Скучал по амплуа бэка, как сука по блудному хозяину. Был в этом элемент особой зависимости — без устали повторять за другим, быть по сути ведомым. Хотелось снова сбиваться и материть про себя Жида с его скороговорками. Быть в неизменной тени и кайфовать от этого. Ощущение вторичности компенсировала забота, которой Мирон не скупился. Окс столько бабок и терпения вмочил в него, с лучшим логопедом заботливо от картавости избавлял. Водил к фониатору, когда от курева связки скрипели. Мирон от этой скуки в ваниных глазах злился и ежился одновременно. Уколы вины случались, хотя не должны были. В очередной раз пришлось устало вздохнуть и сдаться. — Короче, — Окс поудобнее на кровати уселся, широко зевнул, — Хватит потолок желтить, приземлись уже куда-нибудь. Слоняться по комнате под скучающим взором Мирона — занятие утомительное. Ваня стянул душный свитшот, но с любимой игрушкой не расстался. Фотик болтался на шее как маятник, пока Рудбой тяжело прошаркал к кровати и плюхнулся в итоге на самый ее край, спиной к другу. Мирон мог наблюдать сгорбленный, поникший под гнетом разочарования силуэт. И слушать ворчание Вани, бесцельно листавшего галерею новенькой цифры. Клац-клац. Клик-клак. Щелкающий в глухой тишине затвор. Господи, ну вот что делать с этим фотографом доморощенным? Затирать про бескрайние границы таланта Ване он точно не спешил — кто бы на это клюнул. — Ты чего спиной к народу? — Мирон сидел у самого изголовья, места хватало обоим, — Падай нормально уже. Клац-клац. Клик-клак. Затвор щелкал оглушительно громко. — И бандуру эту в покое оставь, глаз от нее дергается. А Ваня все так же щелкал. И голос подал только спустя долгую паузу. — У тебя паркет весь в кратерах. Небось хору* тут на каблучках отплясываешь. — Да уперся тебе этот паркет, когда я тут такой красивый? Противные щелчки как по команде заглохли. Рудбой растерялся на мгновение и украдкой за спину себе глянул. Мирон и правда неплохо устроился, по-хозяйски вальяжно. Поза у него была почти что приглашающая, зато лицо в противовес суровое. Поиграл только бровями, чтобы Ване слишком хмурым не казаться. Сложно было сдержать глупую улыбку, когда Окс пытался поднять настроение. Неумело, но пытался же. — А я еще не верил, что жиды — самая похотливая нация. — Ко мне иди, Фома Неверующий. — Мирон призывно по бедру себя похлопал, — Так понятнее? Ваня откровенно задолбался, потому послушался и безо всяких ужимок подлез к Мирону. Он явно собирался устроиться рядом, привалившись к изголовью, но его безо всяких предупреждений уронили прямо поперек бедер. Все это происходило под придурочный смех, с элементами детской борьбы. Как только макушка легла на крепкое бедро, Ваня ощутил тепло чужого тела — Окс в отличие от него голым торсом не щеголял, одет был во все домашнее. Обошлось без лекций и мотивирующих речей. Было хорошо, как в типичной киношной сцене: Мирон напевал что-то из репертуара «Аквариума» и настукивал ритм забитыми пальцами по покрывалу. Так и лежали, пока Ване не вздумалось запечатлеть фактурный лик с необычного ракурса. Снизу и с четким фокусом, чтобы ноздри огромные как две черные дыры зияли — смешно же, хоть толкай как компромат потом. С голоду точно не сгинет, даже если Окс ему на дверь укажет. Вспышку он предусмотрительно выключил, но это не спасло. Змеиный взгляд, ранее смотревший куда угодно мимо камеры, выстрелил прямо в объектив. — Опять ты эту фиговину пытаешь. Не люблю я это дело. — Бля, ну сядь как сидел, будь человеком, — Рудбой ерзал широченной спиной на его бедрах в поисках ракурса, — Взял и топовый кадр мне смазал. — Знаешь, фотографировать против желания — это своего рода насилие. — Уважаю насилие во имя искусства, — Ваня был на все согласен, лишь бы не спорить с этим философом. — Да на здоровье. Как наиграешься, отдаешь мне чудо техники, — Мирон снова задрал нос повыше, как его и просили, — И я снимаю тебя, как хочу. — Что за грязные словечки, фу таким быть, — Ване в этом все еще мерещились шуточки, — По рукам. Только замри вот так. Щелк-щелк. Клик-клак. Процесс явно затянулся, видимо парой кадров Рудбой решил себя не ограничивать. Но Мирон терпеливо сидел в той же позе, изредка разминая шею. Взгляд его утратил былую усталость и постепенно наполнялся чем-то серым, промозглым. Ваня этого не замечал, сосредоточив все внимание на еврейском клюве. — Наигрался? — прозвучало резко, дало по ушам как звон царь-колокола. Рудбой отвлекся от получившихся снимков, глянул наверх и замер. Заготовленная язвительная реплика сдохла в утробе. Мирон смотрел на него так, будто вообще видел впервые. Пробил взглядом навылет, давяще. С напором цеплялся глазами за каждую черточку на правильном лице, а потом безмолвно оценивал. Этот взгляд Ваня не раз замечал, но только не на себе. Такая резкая перемена расставляла фигуры на шахматной доске в совершенно ебанутом порядке. Пока мозг прорисовывал текстуры, руки действовали. Хотелось внаглую позволить себе хотя бы один кадр — редкий, странный. — Не ругайся, я разок только. Мирон ему не думал мешать, только голову чуть набок склонил и едва заметно улыбнулся. — Какая тонкая творческая натура. Тоньше только стены в ванной. Рудбой так с фотоаппаратом в лапах и замер: спалился, значит. Убого спалился. Ваня сам не понимал, чем его так накрыло утром, когда рутинная дрочка в душе закончилась именем друга на губах. Слетело оно громко, зло и повторилось после шепотом — жалким и смущенным, похороненным в мокром кафеле. Вслед за шепотом кафель принял удары кулака. — Какие еще стены? — Обыкновенные. Мирон спокойно забрал камеру из подрагивающих пальцев. Покрутил ее, поклацал режимы и отложил в сторону. — Это пиздец какой-то, — Ваня потерянно сканировал потолок и улетал в неизвестном направлении, — Прости. В мыслях он конечно же выкрутился и разрулил все, как мужик. То есть, резво вскочил с чужих бедер, бегло накинул шмот и вылетел на улицы холодного Питера. В спасительную семнашку, коктейли телочкам мутить. В реальности Ваня лежал куском дерева и хотел бесследно раствориться в воздухе. Мирон ему жизнь не облегчил. Потянулся к пунцовому, напряженному лицу Рудбоя. Пальцами обвел контур сухих поджатых губ и слегка надавил на нижнюю. От неожиданности рот приоткрылся, губы дрогнули. С психу Ваня отвернулся и приподнялся на локтях. — Тихо ты, за такое не извиняются, — большой палец лег на колючий подбородок Рудбоя, возвращая на место, — Мне приятно было. Пальцы спустились от подбородка к шее, пробежались по кадыку и обвели родинки на расписанных ключицах. — Это кончится очень плохо, — с закрытыми глазами Ване было немного легче. Совсем немного. Хотя бы голос не дрожал. — Кончится это твоими стонами. Только не в ванной. — Мирон, не загоняй, — вот и нервный смех, на большее Рудбой был не способен, — Если это месть такая, то ебал я все это. Ладонь с чертовым колесом легла на грудь и надавила, требовала лечь обратно и не выебываться. Рудбой обхватил чужое запястье, не давая руке спуститься ниже. Глядел как никогда серьезно и получил такой же взгляд в ответ. — Руку отпусти и не мешайся, — тон ледяной, а ладонь в волосах теплая. — Не надо вот этой хуйни из жалости, и так тошно. — Ты либо панику угомони, либо проехали, — по лицу Мирона было видно, что дважды такое предлагать не будет. Ваня после этих слов провалился и благополучно упустил тот момент, когда Мирон разложил его на кровати и уселся так, что так просто не сбросишь. На его фоне Окс был компактным, но тяжелым, даже неприятно тяжелым. Навис над ним и тут же встретил сопротивление: Рудбой уперся ему в грудь и уворачивался от пытливых глаз. Бился скорее для вида и проформы. — Тебя что, держать надо как девку непослушную? Не ожидал, — с боем руки удалось прижать к кровати, зато теперь Ваня орудовал коленями. Мирон только ржал в ответ и это почему-то успокаивало. — Ты про насилие слишком буквально понял. — Какое насилие? Кое-кто сучится, не более. Мирон наклонился прямо к лицу, чем застал его врасплох. Ваня зажмурился и приготовился к самому неловкому поцелую в его жизни, но хрен там плавал. Окс медленно провел носом по его лбу, переносице, попутно ослабляя хватку на запястьях. Прошелся по колючей скуле и, минуя рот, цапнул прямо под подбородок. С зубами и языком, одурительно мокро, у Рудбоя челюсти сводило до боли: лишь бы не ляпнуть ничего, молчать до последнего. Грудная клетка под Мироном вздымалась так шумно и рьяно, что ребра можно было издалека пересчитать. Упершись кулаком в кровать, свободной рукой он уверенно огладил подрагивающий Ванин живот и резко проследовал выше — к довольно крупным, набухшим горошинам сосков. Короткие острые ногти кружили вокруг, царапали ареолу. Стиснутые зубы не сдержали Рудбоя от позорного, короткого вскрика, когда второй сосок был накрыт горячим ртом. Словно боясь, что все это сейчас нахер закончится, Ваня уложил ладонь на лысую макушку и прижал к себе покрепче, закусывая губы. Небритость Мирона была очень кстати, вызывала адское полчище мурашек по оголенной коже груди. Спустя несколько охуенных секунд Окс вывернулся и вновь уселся на его бедрах — какой же он прыткий все-таки, резкий, к такому сложно привыкнуть. — Сказал же: не мешайся. Глядел на взмокшего Ваню с укоризной и наконец соизволил стянуть с себя домашнюю футболку. Рудбой ничего нового не увидел, но его жестко придавило самим фактом: Окс раздевался, сидя на нем. И тяжело дышал, сам завелся не на шутку. Стоило только Мирону пробежаться подушечками по низу живота, прямо над ремнем на Ваниных джинсах, как пальцы на ногах Рудбоя начали сладенько поджиматься. Окс сразу просек эту дрожь по телу: местами крупную, где-то трогательную и судорожную. Ощутил как под ним вскинулись бедра и разъехались коленки. Для верности придавил Рудбоя ещё сильнее, взялся за его ремень и тут же глянул на Ваню: таким растерянным этого парня он в жизни не видел. Даже когда нашел его на заброшенной богадельне, тот выглядел пободрее. Рудбоя порядочно перекрыло от представшей картины. Он страшно завис на этих руках, что неторопливо возились с его ремнем и молнией, намеренно задевали созревающий стояк. — Вот ты сука… Заснять бы тебя сейчас, прямо отсюда, — Ване очень подходил этот взгляд поехавшего художника, — Дай мне камеру. — Ты свое отснял на сегодня, Линдберг. — Блять, Мир… Мирка, пожалуйста, дай мне ее. Сухая ладонь ловко юркнула прямиком в трусы и обхватила полувставший член, от чего Рудбой закусил кулак и несколько раз ударился башкой о взмокшее, скатавшееся под ним покрывало. — Умолкни, — сжал покрепче, спустился к яйцам и обхватил без особой осторожности, — Пока моя рука на твоем члене, ни слова. Кулак от лица Ваня не убирал, держал его наготове прямо у рта: не хотелось вопить совсем по-блядски. Мирон сжалился, освободил его член от белья, чтобы было удобнее. Щедро сплюнул на ладонь и сделал несколько плавных, перекатывающих движений — на пробу, меняя темп и хватку. За реакциями чужого тела было так приятно наблюдать, что у самого в штанах творился полный бардак. Темп менялся с совсем медленного до умеренного, после чего Мирон обхватывал ладонью только головку, поглаживая ее, легонько сжимая и тут же отпуская. Чтобы ущипнуть за сосок, скрутить, снова сплюнуть на ту же ладонь, прокатиться ею по яйцам и обхватить член, свободной рукой поглаживая напряженный, скрученный от возбуждения живот Рудбоя. Всего несколько минут размеренной дрочки, а бедняга успел простонать во всех тональностях. — Я уже почти, — такое пыталово для Вани было чем-то новым, рвущим все нутро, — Только не бросай вот так. Мирон терпением не славился и распалить его было ой как просто. Ладонь, покрытая смесью слюны и смазки, обхватила взмокшее, мокрое горло Рудбоя. Основание пятерни грубо уперлось в кадык, пальцы сдавили под челюстью. Вторая рука продолжала яростно надрачивать — до тихого скулежа сквозь зубы и слезы. — Сказано было м о л ч а т ь, — он снова отпустил член, оставив его раскачиваться в воздухе, истекать смазкой, — Слушайся и кончишь как миленький. Болезненные пощипывания припухших сосков, каждого — по очереди. И снова давление на горло — затяжное, пока это тело хрипеть не начнет и конечностями дрыгать, подаваться вперед и заваливаться обратно, как безвольный тряпичный паяц. Лишившись дыхания через рот, Ваня напряг несчастный нос и понимал, что долго так не протянет. Мирон прекрасно видел, как кулаки Рудбоя стискивали и комкали простыни до молочных костяшек, а почти потерянный взгляд искал его в водовороте всего этого мрака. Изрядно покрасневшее горло Окс так и не отпускал, но за член милостиво взялся. Помазал пальцами по яйцам, провел по всей длине и мягко подкручивал ладонью. Прибавил темп, откровенно любовался закатывающимися глазами Рудбоя — одни только белки и видны были, прямо как на его долбанных автопортретах. Нехотя Мирон отпустил горло и хлопнул Ваню по щеке. Его мелко трясло и будто лихорадило, отзываться он явно не собирался. Окс замахнулся открытой ладонью и едва не попал прямо по губам — удар пришелся скорее по щеке, мокрой и скользкой от пота. Ваня как с того света вернулся. Тихо простонал и теперь комкал простыни обеими руками, подбирался на кровати всем телом. — Кончай мне в ладонь, сейчас, — вкрадчиво, в самое ухо, чтобы дошло до каждой клеточки затуманенного мозга, — Давай, теперь можно. В ту же секунду разрядки не последовало, но Мирон к этому был готов. Еще раз прошелся пальцами по яйцам, обхватил скользкой ладонью головку, пока губы собирали испарину с потного, горячего лба. Ваню накрыло через минуту, может немного раньше. Он кончал с задушенным, грудным стоном, потрескивающими хрипами (сраное курево), под завершение перетекающими в низкий скулеж. Дрожь от его тела Мирон ощущал все еще прижатыми ко лбу губами и думал о том, что затеял это не зря. Ладонь, наполненную горячим густым семенем, он без зазрения совести вытер о живот Рудбоя. К другим вариантам утонувшее в посторгазме тело было тупо не готово. Собственный стояк Мирона не особо заботил — руки чесались сделать тот самый снимок. Уговор есть уговор. Пока Ваня ловил долгожданный отходняк, Мирон выцепил взглядом фотоаппарат. Тот оказался в ворохе из теперь уже сырого покрывала и пледа, чудом вообще с кровати не улетел. Он снова возвышался над Рудбоем, искал самые удобные ракурсы. Намеренно игнорировал его опавший, завалившийся набок член — наводил объектив повыше. Клац-клац. В кадр попадало все самое нужное и важное: измазанный в сперме живот, обтянутые кожей ребра, истерзанные соски, красное от пощечин лицо. Следы от рук на запястьях местами угадывались, надо же. Не удержался, выделил им отдельный кадр. Стандартный порядок действий после односторонней дрочки — найти сигарету и разрядиться любым удобным способом. Тревожить Ваню не хотелось, да и смысл какой? Можно ведь просто пойти, выплеснуть все в ванной с ее тонкими стенами. В комнате пахло, как ни странно, еблей и сырым постельным бельем. Немного — потняком и любимым дезиком Рудбоя. Мирон открыл окно, высунулся клювом на свежий воздух и блаженно затянулся. Скурил одну, обматерил себя за отсутствие воли и полез уже за другой, когда его окликнул сонный, хриплый голос. Ваня о нем позаботился, как мог, учился на ходу. Подозвал к себе — растрепанный, но на вид помолодевший и умилительный до жжения в паху. Когда Мирон в шаге от кровати замер, Рудбой психанул, подцепил его пальцем за край спортивок и рванул на себя. Явно хотел выебнуться эффектным жестом, но силы не рассчитал, вмазался носом в живот и заржал. Ему было смешно, а Мирону не очень — горячее дыхание, колючие щеки, и все это на его голом торсе. Рудбой лизнул ладонь, поднял наверх благодарный взгляд. Мирон поджег очередную сигарету, запустил все еще липкие от чужой спермы пальцы в русую макушку и с досадой выдохнул горький дым: камера, падла, стояла на зарядке.

***

Мирон всем свои естеством ненавидел телеграм, но всегда его проверял. Когда свои пишут, это святое. На экране высветилось несколько снимков: те самые ноздри в неизменном черно-белом фильтре. Рудбоич: Ты посмотри только. Какой рельеф, какие крылья! Это не нос, это гора Олимп. Окс: Да говно это, а не нос. И фотки говно лютое. Свои кидай, Линдберг.