Маримо - Японский мох

— Плисецкий, что с сальховом?! — С сальховом всё отлично! Это мне пизда! Юниор со смеху чуть не рухнул. Яков погрозил кулаком: ишь, охерел совсем, чемпион драный, прыгай, как следует! Это ничего, подумал Юра, это я сбился. Он стал проговаривать, как в детстве, когда только учил прыжки, одинарные и двойные: дуга, ребро, зубец. Недолго это всё было, он самовольно переходил на новый уровень, его ругали, что рано, что выучи сначала как следует, потом усложняй, а Юра так не мог. Он это уже умеет. Никогда не достигнешь большего, если дашь себе застрять на одном месте, если будешь думать: потом, после научусь большему. В отношениях так же. Точно так же. Стоит только застрять… Юра зашел на дугу опять и прыгнул как по учебнику. Искоса глянул на дядю Яшу, тот стоял, сложив руки, и смотрел с бульдожьим выражением на лице. А я ещё скучал по вам, подумал Юра, вы мне как второй дед, которого я не знал. Яков поднял руку и покрутил пальцем в воздухе, будто раскручивал невидимую юлу: каскады крути, засранец. Из пяти раз Юра дважды ошибся, чертыхаясь, откатился к борту: хоть воды хлебнуть. Около бутылки лежал телефон, Юра цапнул влажной рукой чехол, перегнулся, закрыв собой экран, хотя скрывать всё равно оказалось нечего: сообщений нет. — Он ещё спит, — шепнула на ухо Мила. Юра взвился, треснул чехлом о бортик и с бутылкой в руке откатился назад. — Разница во времени, глупенький, — засмеялась Мила и покатила дальше. — С тобой! — выкрикнул Юра ей вслед. — Лет триста! Мила задорно тряхнула плечом, дескать: ага, зацепила тебя! Юра вернул бутылку на место, сложил руки рупором и крикнул на весь каток: — Старушка дряхлая моя! — Плисецкий! В раздевалке будешь телефон оставлять! — Дядь Яш, а чего она ко мне лезет?! — Отвлекайся меньше — и не будет никто к тебе лезть. Сальхов, Юра, сальхов! Смотреть тошно! Да налажу я всё, огрызнулся Юра себе под нос. Всё будет сделано. Он заработал бы ещё, покатался на шоу, они ещё шли и в Японии, и в Штатах, но тренер сказал, что пора возвращаться, и Юра послушался. Всё связано: ты выигрываешь соревнования, получаешь медали, зрители ссутся от тебя кипятком, а в межсезонье тебя зовут выступать в шоу. Шоу равно деньги. На что хватило бы чистых призовых? Да ни на что! Поэтому весна и лето — это работа. Осень и зима — это спорт. Вот как раз и сентябрь на носу. Юра проехался мимо бортика, подхватил на ходу бутылку, на ходу же отпил. Телефон остался лежать. Разница во времени, да. Но Отабек встает рано. После тренировки проскользнуть к раздевалкам не вышло, дядя Яша отпустил юниора и поманил Юру, как манит послушника премудрый сенсей. Юра представил тренера с висячими тонкими усиками, серебряными, как рожки ранней луны, и чуть не прыснул ему в лицо. — Что с настроением, Юра? Юра напряг губы, опустил уголки. Смех без причины — признак дурачины, прозвучало в голове дедушкиным голосом. — А что с настроением? — Ты не здесь. — В смысле? — Юра протянул руки, как зомби. — Вот же он я. — Не придуривайся. Я понимаю, попутешествовал, покатался, тебе там хлопают только за то, что на лед выходишь, но надо собраться. Сразу же, Юра, не потом. Настраивайся на работу. Я знаю, у тебя там, — тренер покачал рукой, — личное. Личное надо отставить. Юра вспыхнул. Он не хотел, но почувствовал, как закололо уши, верный признак, что они покраснели, а с красными ушами он на вид ну такое чмо, лучше б краснели щеки. — Да нормально я, ну. Щас войду в колею, нормально всё будет. — Сон нормализовал? — Ну. — Баранки гну! Высыпаешься? — Ну так. — Жопой об косяк, Юра. Гляди у меня. Это ещё Лилия тебя расхлябанным таким не видела. Не видела? — Нет. С Лилией они за неделю, что Юра в Питере, как-то не пересеклись. У неё там спектакль (она не танцует, ставит, но возни столько, будто танцует сама), ученики, потом приехал к ней кто-то откуда-то, но Юру она уже поставила в свое расписание на вторник после обеда. Голос её звучал, как обычно, как ветка по железному карнизу скрежещет. — Юрий Плисецкий, ты набрал вес. Палит, подумал Юра, хватая себя за щеку, палит инсту-то! — Это такие ракурсы, — поклялся он, а сам уже сел на свое прежнее меню. Он и правда слегка набрал, и от этого правда надо избавиться. За три года на взрослых соревнованиях Юра всё знает и сам, а они — все они — к нему, как ребенку. Противно. — Всё будет нормально, — пообещал Юра, и дядя Яша закивал: само собой, само собой, Юра, и вдруг, когда, казалось, неразразившаяся буря уже миновала, спросил: — Что там Алтын, устроился? Юра, успевший развернуться, только оглянулся через плечо: — Ага. Устроился. — Ну, посмотрим, чего там натренирует. — Ага, — повторил Юра, как дурачок. Мила, стоя у бортика, даже не сделала вид, что не слушает. Пётя выскочил из темноты кухни, вскинулся на задние лапы и уперся передними Юре в коленки. Юра подхватил его на руки, Пётя заурчал, прижавшись ему к шее. — И я по тебе скучал. Или ты голодный? Но в миске ещё был корм, а в плошке вода, и Юра решил, что всё-таки его ждали. Именно его самого. Завести бы сразу десять котов, чтобы все они вот так выбегали, запрыгивали на руки, обвивали хвостами и урчали как плюшевые миниатюрные тракторы. Юра вымыл руки, разделся, поставил чайник, досыпал корма коту и только тогда достал телефон. «Привет! Как прошла тренировка?» И всё. И полетел весь самоконтроль. Юра сел там, где был, на краешек кухонной табуретки, и набрал, мелькая пальцами над экраном: «Привет! Нормально прошло. Сальхов запарываю, но я его всё лето не прыгал, так что нормально. Яков пугает Лилией, хе-хе, он её больше меня боится. Как ты? Проспал, что ли?» Ответ пришел сразу же, Отабек был в сети: «Почти. Но везде успел» «Ты на трене?» «Да. Пятиминутный перерыв» «А следующий когда?» Вместо ответа пришло фото: краешек Отабека на фоне катка, а на льду распластанные морскими звёздами фигуристы и фигуристки. «Весело там у вас» — написал Юра «Очень легкая атмосфера. Ты ещё не ложишься?» На микроволновке светились часы: 20:59. Глаза чесались. Встал Юра, казалось, позавчера и с тех пор не ложился. Он занес пальцы, чтобы написать: «нет, ты чего, рань такая», но само собой как-то подумалось, что будильник заведен на каждый день, 06:06, чтобы успеть пробежать вдоль канала туда и обратно, сполоснуться и к восьми быть уже на катке. В этом году Юре разрешили следить за режимом самостоятельно. Он совершеннолетний, он отвечает за себя сам. «Ложусь, наверное. Я звук отключу, так что ты всё равно пиши, прочитаю утром». Отабек прочитал, но ответ от него пришел, когда Юра уже лежал в постели, а Пётя урчал у него на груди. «Хорошо. Спокойной ночи. Я по тебе соскучился» Ну слава богу, подумал Юра, страстно желая повернуться на бок, но не решаясь потревожить кота. Он отложил телефон, но через минуту опять взял в руку, разблокировал, вернулся в мессенджер и, хотя Отабек был уже оффлайн, написал: «Я люблю тебя» Юра знал, что обижаться не следует. Он взрослый и сам спортсмен, а у Отабека до херища тяжелый путь, чтобы усложнять его ещё и бойфрендовскими капризами. Юра не будет. Юра слишком любит его, чтобы мотать ему нервы. Он помнит, как они познакомились и с какими глазами Отабек говорил, что рад тренироваться дома, в Казахстане. Какой он был тогда гордый! За страну, за себя, что может вот так, в своем городе встать на коньки и отрабатывать элементы, ставить программы и с ними ездить на большие соревнования. Юра проникся. И вместе с Отабеком переживал, когда дело пошло на спад. Каток был, тренер, вроде бы, был, но сам Отабек уже перерос это. Для новичков, для детишек, для юниоров даже — неоценимо, вырастет поколение казахстанских фигуристов, весь мир увидит, а Отабек был уже на голову выше. В прошлом году он стажировался у дяди Яши. А жил у Юры. Самые счастливые два месяца. Отабек бывал в этой — олимпийской! — квартире и раньше. Два-три дня, однажды аж на неделю приехал, а тут два месяца! Юра запихнул его чемодан за шкаф и сразу же Отабек из гостя стал полноправным жильцом. Ух, как они тут жили! И как Юра надеялся, что Отабек останется насовсем. Пойдет к дяде Яше, тот был совсем не против. Но Отабек не пошел, уехал к себе. В этом году и на стажировку не приехал. Юра всё ждал, отказался от двух шоу, а потом Отабек позвонил и сказал, что Леруа наконец-то ответили, они ждут его. — Леруа? — взвился тогда Юра. — Какого это хера вдруг Леруа? — Они тренеры с колоссальным опытом. Плюс знакомый каток, я думаю, стоит попробовать потренироваться на прежнем месте, в конце концов, я ничего не теряю. — А потом что, вернешься к себе? Отабек покачал головой, его изображение на экране слегка застряло, но со звуком всё было в норме. — Нет. У Нуржана… словом, сложная семейная ситуация, кто-то болеет, он не вдавался в подробности, а я не лез за ними, так что либо я останусь без тренера на этот сезон… — Либо останешься у Леруа, — закончил за него Юра. — Я понял. — Я знаю, — улыбнулся Отабек, — ты не любишь Жана, но против его родителей у тебя ничего нет, так? — Воспитал же кто-то такого баклана. Отабек напомнил: — У них ещё двое детей. — Господи помилуй! — отреагировал Юра, будто не знал. В следующие два месяца они виделись только так: через экран. Когда на сайте ISU вывесили расписание этапов Гран-при с результатами жеребьевки, выяснилось, что вживую они встретятся только в начале октября, а после — в финале. У Отабека — Скейт Америка и Москва, у Юры Скейт Америка и Страна восходящего солнца. «Могло быть и хуже», — сразу же написал Юра. Отабек ответил только через четыре часа, потому что разница же во времени: «Могло. Жаль, не Канада, я бы свозил тебя на водопад» Ебал я твои водопады, подумал Юра, я тебя самого хочу. Обнять, прижаться, влипнуть всей кожей и диффузнуться, как пластины в учебнике физики за восьмой класс. Лилия, конечно, поподжимала губы, покрутила юриной покруглевшей физиономией влево и вправо, но в целом ничего катастрофического не обнаружила. Заставила задрать ногу. Выше. Выше, Юра, не шути со мной так! Юра чуть не треснул, но задрал ногу, как она от него хотела. Суровая женщина. По ней он тоже скучал. Они работали два часа к ряду, потом у Лилии на руке пиликнул браслет, она вскинула брови, будто время её подвело, пронесшись быстрей, чем она планировала. — Ты разболтался, — заключила Лилия напоследок и показала рукой: иди в душ. — Да ничего такого, — пробурчал Юра, однако тело изо всех сил поддакивало не ему, а Лилии: усталость была непривычной, слишком сильной для такой щадящей нагрузки. Работы предстоит много. Лилия на его возражения ничего не сказала, и только когда Юра вернулся из душевой, сообщила, что выделила ему три дня в неделю. — Целиком?! — ужаснулся он. — За кого вы принимаете себя, юноша! По часам, разумеется. Часы, Юра заранее знал, будут плавать. Лилия дама занятая. Востребованная в танцевальных кругах. — Если у меня случится дефицит времени, Валерия Лациевна тобою займется. Другая хореографиня, из студийных Лилии Барановской, сорокалетняя баба с железной хваткой и акульей башкой, зачесанной так гладко, что волос на ней как будто и не было. Первый год Юра боялся её до усрачки, хотя сердце у той было мягкое и не такой уж острый язык. — Не-не, — заявил Юра, хотя Валерию, прости господи, Лациевну не боялся с шестнадцати лет, — лучше вы. Улыбка стряхивала с Лилии Андреевны Барановской сразу лет пятнадцать. Юра первый раз как увидел — обомлел, и как-то всё ещё не привык. Немудрено, если настоящие её улыбки он, пожалуй, пересчитал бы на пальцах. — Не будем загадывать, — сказала она. — У меня в этом сезоне спектакли. Больше обычного. — Но в Штаты вы с нами поедете? Да? Да же? Лилия сопровождала их не всегда. Причем, самое смешное, в Японию могла поехать, в Китай, в ту же Канаду, а на Чемпионат России в Москву — никак. У Юры от этого кипели мозги. — Не будем загадывать, — повторила Лилия. Она посерьезнела, взяла вдруг Юру за локоть костлявыми своими пальцами и спросила: — Ты ведь настроен на серьезную работу, Юра? Боли не было, но рука как будто обмякла, и отнять её Юра не мог. — Э-э-э… а с чего сомнения? Она смотрела и Юра сдался: — Готов. — В наших профессиях, Юра, присутствует чудовищный недостаток: они требуют отдавать им себя до дна. Это не желание, а самое что ни на есть настоящее требование. И далеко не у каждого остаются крохи, которые можно отдать другому: хобби, семье, отношениям. Но это же, Юра, и их неоспоримое преимущество. Что бы ни исчезло из нашей жизни, она всё равно полна и осмысленна. И если удержаться, не растратить себя, то можно остаться в своей нише навсегда. Даже в спорте, просто сменив качество. Иными словами, мы приходим в профессию раньше других и не уходим из неё никогда. Юра завис. Он не понимал, что сподвигло Лилию на эту тираду, хотя по части тирад она была мастерица, уж дяде Яша с ней не тягаться, но вдруг на ровном месте… — Да, — сказал он. — Я знаю. С пеленок до гроба. Некоторые уходят, но те, для кого всё это говнище со строгим режимом, травмами, вымотанными нервами и вечным недоумением «как я ещё не сдох?» — чистый воздух, всегда возвращаются. Юра видел не раз. Обычно возвращаются тренерами, хореографами, мастерами по костюмам, постановщиками шоу. Но Юра-то ещё никуда не ушел! — Спасибо, — сказал он зачем-то. Лилия улыбнулась снова, и Юра подумал: рекорды бьет, как бы тайга снова не загорелась. Как и надеялись Лилия с Яковом, всё шло своим рабочим порядком. Юра даже не сразу обнаружил, как их с Отабеком переписка сократилось до добрых утр, как там тренировок и спокойных ночей с «я соскучился» и «люблю». Они договаривались, что будет всё то же самое. В конце концов, они никогда не жили вместе, кроме тех благословенных двух месяцев Отабековой питерской стажировки, они всегда любили друг друга на расстоянии, им не привыкать. На практике выяснилось, что до Канады от Питера дальше, чем до Казахстана. Примерно на сотню световых лет, если судить по Юриным ощущениям. Оказалось, это всё равно, как если бы Отабек был астронавтом и тусил сейчас на какой-нибудь Альфа-Центавра. Выяснилось это, когда Юра прислушался к своим ощущениям, а до этого надо было ещё дойти! Выкроить час или два, которые, внезапно, нечем спонтанно занять, ну разве что открыть в телефоне книжку или бесцельно бродить по пабликам с котами. Лилия перенесла занятие слишком поздно. Она позвонила, но Юра уже был в пути, и поворачивать обратно не было смысла. — Позанимайся в классе Валерии Лациевны, я предупредила, что ты придешь. — Я лучше вас подожду. В класс Лилии никто его не пустил, но Юра устроился в холле, в кресле возле кадки с пальмой, и вдруг обнаружил, каким куцым, если не сказать, уебищным, стал выглядеть их с Отабеком личный чат. Больше того, выяснилось, что Юра забыл пожелать ему доброго утра, а времени было… Много. У Отабека близился обед. «Лилия меня подвинула, жду её» Юра постарался, чтобы в кадр попало побольше пальмы. Щелкнулся. Отослал. Отабек не читал. Юра поболтал рукой с телефоном, положил его экраном вниз на колено. Охренеть, проснулся и не написал сразу же. Он разве сегодня проспал? Юра напряг память, вспомнил свой день сурка, в который превращалась его жизнь в самый горячий период тренировок. Подъем, пробежка, душ, завтрак, каток. Между подъемом и пробежкой парочка сообщений и селфи: из дома, с заспанным недовольным лицом, с моста, чтобы в кадре было какое-нибудь занятной формы облако, снова из дома, идеально, если в кадр попадут и тарелка с кашей, и кот. Но селфи Юра в таких количествах давно не слал, как-то отпала привычка, а сообщения оставались. Конечно же оставались, потому что все влюбленные мира должны приветствовать друг друга с новым днем! Отабек заметил и что? Обиделся, раз ничего не написал сам? Или… не обратил внимания, как сам Юра не обратил внимания, что забыл. Дело жизни заслоняет собою всё, сказала Лилия, и этим не открыла Америку. Это не личный выбор, это — условие, на котором тебя пускают в этот закрытый и ебанутый мир профессионального спорта. Они с Отабеком оба подписали этот договор: разбитыми ногами, слезшими ногтями, когда разнашивались красивые новенькие коньки, вывернутыми суставами, синячищами на бедрах, которые превращались в кровоподтеки, потому что когда падаешь — падаешь снова на них. Подписали своей решимостью, своей жаждой бороться, несмотря ни на что. Ни на что — и ни на кого. Ни одна живая душа извне с этим не примирилась бы. Проще встречаться с астронавтом, чем с фигуристом, Юра, во всяком случае, ни разу не видел, чтобы кто-то с катка нашел себе парня или девчонку из другого, так сказать, не каточного мира. Сколько Милка пыталась того-этого с хоккеистами. Казалось бы, тоже лед и тоже коньки — а хер там. С Сарой Криспино, которая тренировалась в Милане, оказалось куда как приятней и проще. Все хотят себе парня-чемпиона. Европы, Мира, Олимпиады. Чтобы он стоял, красивый, на пьедестале, с флагом и медалью на шее. Чтобы передавал приветы из кика и показывал сердечки согнутыми ладонями. Ездить за ним по красивым странам — в некрасивых не проводят соревнования, — гулять по городу, пока он напрыгивает свое на показательной тренировке, сидеть в зале и бросать заготовленную игрушку на лед, чтобы он подъезжал и поднимал её сам. Внешняя атрибутика такая красивая! Никому не нужны разбитые ноги, режим, нервы, страхи и срывы. Не поэтому у них с Отабеком всё получилось три года назад? Да нет, конечно. Но поэтому сохранилось до сих. Потому что ни одному не приходилось подстраиваться, объясняться, потому что оба отлично знали, что такое усталость, что такое волнение, что значит работать десять часов на катке, а потом пытаться впихнуть в огрызки свободного времени учебу, отношения, развлечения хоть иногда, хоть изредка. Они понимали друг друга, как никто не понял бы, и поэтому продержались. И Отабек понимает, почему Юра забыл пожелать ему доброго утра, и Юра в свою очередь должен понять, почему Отабек не написал ему сам. Они же стали такие взрослые, отношения выросли вместе с ними. Так? Это имеют в виду, говоря «вырастешь — поймешь»? Юра позабыл листать паблик с котами. Сидел, уставившись в свое отражение, пока не вернулась Лилия. Этой идее Юра сопротивлялся, как мог. С яростью, какой в нем не видели, наверное, с юниорства. Ещё чуть-чуть — и дядя Яша отступил бы под этим напором, но согнуть Лилию Юре было всё ещё не под силу, и она настояла. Он сдался. Последний раз он так орал и мотал головой, когда Витя Никифоров объявил, что Юра должен будет скатать агапэ. Потому что это контрастно! Потому что это вызов себе самому. Потому что зрителю так интересно, Юрочка. Юре хотелось перерезать ему горло коньком, постановщику сраному, но он сам приперся за ним в Хасецу, сам требовал поставить программу, сам хватал за грудки, так что тряхнуть головой и гордо удалиться даже тогда было бы ну полным идиотизмом. На этот же раз условия были совершенно другие, а требовали от Юры, в его понимании, такой же абсурд. Лилия хотела, чтобы произвольной программой было фламенко! — Нет! — отрезал Юра в первый раз и даже рукой махнул, словно в ней зажат был боевой веер: хер вам! Лилия и бровью не повела, сказала: — Да, Юра. С фламенко ты справишься, ты дорос. Лицо её оставалось спокойным, но Юре ниоткуда почудилась пошленькая ухмылочка, которой он никогда и не видел у неё на губах. Дорос! Это что значит?! Это как прикажете понимать?! Дорос до танца страсти или как он там называется? Но дело даже не в этом. — Я буду как говно на палке. Разговор этот происходил на катке, в тренерской, Лилия сидела около кадки с чудом выживающим в тени и сухости цветком, тренер стоял, сложив на груди руки и в ответ на реплику про говно пресек: — Юра! — Как дебил, — поправился Юра. Вспомнил, что нельзя ругаться медицинскими диагнозами, но как ещё исправиться — не знал. — С чего ты взял? Ты даже не пробовал! Юра, оставляй уже свои выходки, ты уже взрослый. — А вот это, — Юра медленно обвел указательным пальцем свое лицо, — я куда дену? Зеленые глаза, светлые волосы, кожа, как молоко. — Маску наденешь, — рявкнул тренер, — заодно с кляпом! Юра, что ты несешь? Этот спор затянулся не на часы, а на недели. Дело было ещё весной, Юра уезжал работать в Японию, Лилия потребовала с него обещание всё обдумать, Юра обдумал бы, но на пути неизменно вставало: буду как дебил, буду и всё. Со своей славянской рожей катать под музыку жгучих испанцев. Кабальеро, бляха муха! — Это ущербная логика, — Лилия умудрилась ведь подобрать слово, Юра знал, она не брякнула первое, что упало на язык, а выудила самое острое «ущербный», примерно как Юра себя и чувствовал, пытаясь вскинуть руки наверх в энергичном танцевальном движении. — Культурное наследие принадлежит всему миру. Китайцы выступают под русскую классику, и никому не приходит в голову смеяться над ними. Может быть только тебе? — Нет. Нет, блин. Это вообще другое! — Японцы танцуют фламенко, немцы изображают из себя самураев разве у них плохо выходит? Не думала, что скажу это, но здесь не место для излишней самокритики, Юрий Плисецкий. Тогда, весной, всё было совсем по-другому. Вечером они созвонились (Юра, на чемоданах, в Питере, Отабек дома — в Алматы), и Юра долго распинался перед камерой, видя себя в маленьком окошке в углу монитора, то смеялся, то ярился, наконец, вскочил со стула, выбросил ногу, всплеснул руками и замер с ними наверху. — Ну?! — спросил он. — Тебе идет, — сказал Отабек, заворожено глядя на него сквозь тысячи километров. — Это твой образ, по-настоящему твой. Для твоего темперамента. Юра упал на стул, вытянул ноги и буркнул: — Ты должен был бороться с идиотизмом, а не примкнуть к нему. — Прости. Если тебе не нравится, никто тебя не заставит. — Нравится не нравится — дело не в этом! Выглядеть будет плохо. И я никогда не… Короче, я не танцор, а это надо учить. — Я никого не знаю упорнее тебя. — Ну, — смутился Юра, — это не на бальное шоу, само собой. Что там — выучу пару па, руками так вот… — он пощелкал пальцами, изображая разъяренного краба, но имея в виду кастаньеты. — Главное всё равно — прыжки. Отабек согласился, что да, образ — это для цельности и красоты программы, но она мало значит без технической оценки. Юра спросил, как там у него самого дела, Отабек сказал, что пока неясно. Он тоже работал в шоу, но в Китае. Оставалось две недели до дня, когда он объявит Юре, что едет на стажировку в спортивный лагерь Леруа. К тому времени ютуб не предлагал Юре почти ничего, кроме фламенко: на паркете, на льду, мужчины и женщины, в одиночку и парами, под музыку и под аккомпанемент аплодисментов. Лилия прибыла как раз в тот момент, когда гитара в Юриной голове ожила и запела сама, потому что не способны человеческие пальцы трогать её струны так быстро. Теперь, стоило ему отключиться от внешнего мира хоть на минуту, музыка сама начинала звучать в голове. За спиной Лилии маячил дядя Яша. Юра поднялся, подергал затекшей ногой, чуть не пнув кадку с пальмой. — После занятия у Валерии Лациевны уже был бы свободен, — бросила Лилия после краткого приветствия. На четвертый этаж они — спортсмен, его тренер и бывшая прима-балерина, все в достойной физической форме — поднимались на лифте. Юра, который всегда бегал лестницами, списал это на чей-то преклонный возраст. — Вы со мной занимаетесь, — отрезал Юра, — вот и занимайтесь. — Хамло, — сообщил ему дядя Яша. Юра сощурился: а вы тут что вообще делаете? Но вслух интересоваться не стал. Дядя Яша остался на всё занятие. Лилии ничего не нравилось, каждое Юрино движение было раскритиковано, но Юра не смел открыть рот и сказать, что вот, он же говорил, он же отказывался от фламенко, а они не слушали! Поздно. Согласился так согласился. Поздно сдавать назад. Но и вперед дело ни черта не двигалось. Юра заучил все движения, ни одно из них, если слушать Лилию, он не делал, как следует, как она хотела увидеть. — Даже когда мы впервые встретились, — сказала она, наконец, — ты не был таким зажатым. Она прошлась вдоль зеркал. Нажала на кнопку — в её студии, неизвестно с каких времен, стоял дисковый проигрыватель, Юра долго думал, что это элемент интерьера, как если бы на резной тумбе в углу стоял патефон с трубой — из колонок потекли переливы испанской гитары. Совсем не той, под которую Юра собрался выступать через месяц. Дядя Яша сидел в углу, наблюдал, и по лицу его было видно: Юра не кажется ему таким уж деревянным, но возразить Лилии он не смеет. Юра остановился посреди зала. Поставил левую ногу на носок, как когда занимался балетом в этой же студии, три года назад, а как будто прошло три века, но он помнит всё, тело не забывает, тело откликается. — Потанцуй, — приказала Лилия. — Чего? — Просто станцуй. Как научился, не оглядывайся на меня. — Юра покосился на тренера, Лилия махнула рукой: — На него тем более. Импровизация, Юра. Помнишь, что это такое? Когда мы только начинали, у тебя получалось лучше. В июне, вспомнилось Юре. Это был небольшой перерыв. Он вернулся из Токио и собирался ехать к дедушке на неделю. Эти были три дня, в которые он мало был на катке и много — в балетной студии. Лилия была не особо довольна, и вот оказывается, что даже тогда он проявил себя лучше, чем теперь. Так он зажатый? Юра с нажимом провел ладонью по своей шее. Он бы хотел расслабиться. Через четыре мелодии Лилия выключила музыку. Выглядела она так, будто у неё нет приличных слов. Юра, который за эти пятнадцать минут успел представить себя и жгучей красавицей, и мечтателем со старой исцарапанной гитарой, у которой гриф перевязан красным бантом, и тореро, погибающим от раны, нанесенной взбешенным быком, остановился. Он уперся в колени лбом и дышал, как пикадорская лошадь. Может, лошадь станцевать, которую всё достало, и она сбрасывает с себя пикадора под копыта быка? — Хорошо поработал, — попытался подбодрить его дядя Яша, когда Юра, уже одетый, выполз из душа и потянул за лямку свой брошенный на пол рюкзак. Юра ему улыбнулся. Хорошо с дядей Яшей, когда они не на катке и тому не надо быть строгим тренером. Он и правда как второй дедушка, которого у Юры никогда не было. Это было бы классно: один дедушка в Москве, другой в Питере, только и катайся туда-обратно. — Насчет костюма ездил? Юра покачал головой: — Не успел. Я завтра. Лилия, которая стояла у окна, скрестив руки, напомнила твердым голосом: — Никаких прозрачных вставок. Не смей опохабить мою работу, Юрий. Недовольная, поёжился Юра. Юрием он был у неё по особым случаям, не самым приятным. Юрий Плисецкий — звучит солидно и по-рабочему. Юра — по-дружески, по-семейному. Юрий — это какой-то левый косожопый мудак, который отнял её драгоценное время. — Да нет там ниче, — пробормотал Юра. — Черное с красным, как на эскизе. Лилия промолчала, дядя Яша сказал: — Ну хорошо. Давай, до завтра. Юра развернулся. Остановился. — А вы?.. Это что, на метро тащиться домой? И ещё до метро? Дядя Яша всегда подбрасывал. — Доедешь — не заблудишься. В коридоре горели лампы, но было пусто. Из двух-трех классов ещё слышалась музыка, но занимается там кто-то или хореографы собираются домой под музыкальное сопровождение, будто за день уши не успели распухнуть, было неясно. Юра миновал коридор, негодуя про себя, вышел на площадку и помчался по лестнице. Вот что ей не так? Танец — язык тела. Но человек опытный должен уметь объяснить на словах, что не так и как надо. Лилия обычно умеет, а тут у неё вдруг словарный запас иссяк. Два слова: тут энергичнее, тут рукой осторожнее, здесь резче, резче! Распрямить колено! Но не-ет. Помучайся, Юрий, помыкайся. Главное, хореография Юре нравилась! Он долго сопротивлялся, отказывался, но когда согласился, и они поработали над программой — ему понравилось. Он боялся, что навяжут романтическую историю или того хуже — секс. Он вам Джакометти, что ли? Он до сих пор иногда Отабека стесняется! Когда, ну… Не в самом процессе, а все вот эти прелюдии, когда всё поначалу такое неловкое, особенно после долгого перерыва, и уши полыхают так, что приходится их прятать под волосами. Но программа была не про секс и не про страсть, хотя и про любовь. Любовь же бывает разная. Это была история матадора, который вернулся с арены, со своей последней корриды, и впереди у него необходимость жить без главного дела в этой будущей жизни. Он не знает, останется ли с ним тот, которого он любит, теперь, когда дни его славы остались в прошлом. Он не уверен. Он вернулся с арены, закрылся в номере отеля, включил ночник. Он танцует. Сам для себя. Без музыки. (В программе есть пять секунд тишины, музыка обрывается, и в эти пять секунд Юра должен прыгнуть каскад. Гитара вступает одновременно с ударом конька о лед). — Ты молод, конечно же, — объясняла Лилия, показывая движения, — но это и не должен быть символизм, не ты завершаешь карьеру, а твой герой. Почувствуй это. Ты артист, Юра, ты сумеешь, вне всякого сомнения. Юре казалось, что он сумел. Летом его даже однажды сдержанно похвалили и вдруг: не то. Он схватился за перила перед площадкой первого этажа. Сунул руку в сумку и застонал. Ч-черт, забыл футболку! В голове прозвучало такое презрительно-строгое, что просто зубы свело: «Ты решил, Юрий, что в студии действует прачечная?». Он даже представил, как эту футболку завтра ему передаст дядя Яша, завернутую в бумагу и сложенную в красивый пакет, которых у Лилии в избытке, из-под подарков. Дорога наверх далась не так-то легко, дала знать о себе усталость, но Юра отогнал от себя видение лифта. Нет, он не старый пердун, ноги ещё способны ему послужить не только на льду — в повседневности тоже! Музыка на этаже всё ещё играла, но к прошлым мелодиям теперь прибавилась новая. Юра остановился у двери студии. В классе играла гитара, музыкант перебирал струны быстрыми пальцами. Дверь, повинуясь внезапному опасению, он приоткрыл только чуть-чуть, на крохотную щелочку. В зале не горел свет, только там, где кончалось окно, остались две тусклые лампы. Они отражались в зеркалах, свет рассеивался, и в этом свете… Он сразу же, в долю секунды понял, что это не для его глаз, но глаз отвести не смог. Единственный зритель сидел ко входу спиной, а танцовщица… она была погружена в танец. Это не была усталая лошадь пикадора или резвый бык, загнанный на арену, не был это и танцующий в одиночестве матадор. Это была женщина. Немолодая уже, порастерявшая свежую юную красоту, и движения её стали плавными, вязкими, словно каждую её ногу утяжелял груз прожитых лет. Она танцевала, потому что любила танец. Потому что ей нравилось чувствовать, как повинуется тело, что она по-прежнему способна повелевать им. Им и своим единственным зрителем. В какую-то секунду Юре подумалось, что заори он сейчас во всю глотку — зритель не обернется. Юра смотрел, зная, что не надо смотреть. Чувствуя, что не до конца понимает движения, что смысл танца частично от него ускользает, и всё равно смотрел, как перетекает по паркету танцевального класса воплощенное в жизнь искусство и, быть может, впервые в жизни, он, всегда такой уверенный в своих силах, подумал: я так ни за что не смогу.