Маримо - Японский мох

Воскресенье — день отдыха и повышенной тревожности. В воскресенье Юра пропускал пробежку и просыпался с чувством, что везде опоздал, проспал, пропустил и на катке ему вставят, как не снилось за всю его половую жизнь. В это воскресенье он проснулся не сам, разбудил Пётя, и паника отступила всего за пару секунд. Нет же, не опоздал никуда, выходной! Выходной! Пока ещё можно себе их позволить. Кот покрутился у Юры на животе, прицельно наступил на мочевой пузырь, развернулся на Юрино шипение. Зрачки у него от утреннего солнца были не шире игольного ушка, он переступил, махнул хвостом, как тореро мулетой, и врезал обнаглевшему человеку по морде лапой. Сознательно. Прям двинул, как заправский гопарь: ты чё, бля, разлегся, танцор сраный, завтрак где, где, твою мать, еда? Можно сказать, что день начался со ссоры с котом, так что ничего хорошего не мог предвещать, но Юра не очень верил во все эти штуки, и знал, Пётька просто бесится, потому что для него «воскресенье» ничего не обозначает. Он знает, что Юра не встал вовремя досыпать ему еды. Вот и всё. И никакой тебе мистики. В миске ещё даже не виднелось дно, но корма Юра досыпал. Первый раз за день потянулся к телефону, вспомнив о тех штуковинах с управлением по вай-фай, которые отмеряют корм не просто по таймеру, а когда нажмешь кнопку. Это как самому покормить котейку. Давно уже Юра к этим вещам присматривается. На неделю-две кота всё равно одного не оставишь, но на парочку дней — вполне. И не надо насыпать корм в огромную миску, чтобы точно хватило. Только камеру поставить, чтоб наблюдать, а может, уже есть такие кормушки с камерой. Юра бы наблюдал. И разговаривал бы, если колонка встроена. Животное, в первую очередь, страдает от одиночества, от голода-то не успевает. Он взял телефон, но мочевой пузырь сказал ему: положи. Юра положил и на полусогнутых допрыгал до туалета. А там уже душ, зубная щетка, попавшаяся на глаза бельевая корзина: стирать, всё стирать, причем за три раза, тут и спортивные шмотки, и обычные, и ещё постельное с полотенцами. За телефон он взялся, когда сел завтракать, уже и собственный желудок опомнился: что-то не так, Юра придавил рукой впадинку между ребер, будто утешил ребенка. Он открыл чат, такой скучный в последнее время, и написал: «утречка! Планирую весь день пинать хуи. Напиши, когда встанет». Отправил, увидел ошибку, но на «встанешь» не стал исправлять. Получилось смешно. А то они что-то совсем. Как старых два пердуна. С трудом вспомнишь, когда последний раз того-этого хотя бы по телефону. Недели две с тех пор прошло точно. В тот день, когда Юра забыл написать с «добрым утром» он позвонил Отабеку сам. Отабек сказал, что ничего страшного, он не обижен. — Сейчас такая пора — ни до чего вообще. Не бери в голову, Юр. Я сам замотался. — Да, — сказал Юра, впечатление от танца Лилии ещё не прошло, и тон получился отстраненным, что ли, словно сам Юра при этом разговоре отсутствовал. — Так что теперь, не будем время на это тратить? Юра имел в виду эти вот ежеутренне-ежевечерние почеркушки, а Отабек, видно, понял как-то по-своему. Он вскинулся, поднял к лицу телефон и сказал: — Я буду. Я люблю тебя. Юра провел по губе кончиком языка и спросил: — Я когда-нибудь танцевал для тебя? — Что? Юра посмотрел в камеру, увидел свои удивленные глаза, будто это кто-то другой спросил, а не он. — Мы танцевали, — сказал Отабек, не дождавшись пояснения. — Помнишь, в Хельсинки? В прошлом году. Да. Отабек выступал на финском этапе, Юра приехал болеть. Отабек взял золото. На десятые вырвал у Криспино. Они пришли в гостиницу, опустили жалюзи, чтобы глазам ночного города было до них не добраться, и танцевали танго. Произвольная Отабека была под танго. А потом занимались любовью. — Помню. — Ты переживаешь о своем фламенко? — догадался Отабек. — Если тебе нужен зритель — я всегда готов. — Нужен, наверное, — Юра сполз в кресле, почти лежал. — Не сейчас. Задолбался сегодня. Я, может, сниму в классе, Лилия сказала, что я зажатый, не знаю, что ей не так. После этого разговора он успокоился. Может быть, они уже не будут с постоянством ванильных голубков сообщать друг другу, когда встали с постели и когда улеглись в неё, но они по-прежнему понимают другу друга, как не понимают другие. Они по-прежнему вместе. Три года уже, понимать надо, что всё меняется в отношениях! Может быть, у них случился маленький кризис, но это обычные люди могут переживать свои проблемы сколько угодно времени, а им с Отабеком надо решать их в перерывах между танцевальным классом и катком. Теперь ещё и с разницей во времени. Однажды всё станет по-другому. Они съедутся. Поживут в Алмате (Алматы? Юра всё время путался), поставят шоу, как некоторые в Японии. У Юры уже есть неплохие идеи, у Отабека тоже. После завтрака Юра запустил второй цикл стирки, начал со спортивного своего шмотья. Перебрав его на предмет особо стремных пятен, обнаружил в одной из футболок приличную такую дырень. Любопытно, когда она появилось, и не катался ли Юра вот так, с голой лопаткой, на радость Милке и юниорам, которые постеснялись ему об этом сказать. Машинка щелкнула и стала набираться водой. Юра постоял, поглядел, как трико и футболки заливает разбухающей пеной. Барабан завращался, Юра с трудом отлип взглядом от завораживающего зрелища. Достал из-под кровати пылесос, убедился, что тот заряжен, и отпустил его гулять по квартире. Когда Юра пожаловался, что не успевает с уборкой и клоки Пётиной шерсти катаются по дому, как перекати-поле, Мила закатила глаза. — Двадцать первый век! — напомнила она. — Купи робота. — Боюсь, — признался Юра. — Вдруг Пётька стрессанется. Пётя выбежал из ванной, загребая лапами. Вскочил на пластиковую таблетку корпуса всеми четырьмя, обернул их хвостом и приготовился к увлекательному путешествию по квартире. Дедушкин звонок застал Юру в самый разгар хлопот по хозяйству (мультиварка уже принялась за суп). — Не разбудил, Юрочка? Часы на микроволновке показывали 12:14. Юра поржал. — Мало ли, — сказал дедушка, — воскресенье. Они поболтали о Юриных делах на катке, о дедушкиной поездке на дачу (готовить участок к зиме ещё рановато, но кое-какие дела дедушка не откладывал на последний момент, например, уже обрезал виноград, который летом обеспечивал густую тень над уличным столиком). Дедушка рассказал, что его друга, Петра Андреевича, успешно прооперировали, что-то с сосудами, но «лет двадцать ещё протянет, старый хрен», Юра рассказал, что Пётя катается на пылесосе, и за ним смешно наблюдать. Да, всё было отлично, пока дедушка не спросил: — Юрочка, ты не звонил маме? Юра откинул голову, вытянул ноги, зажмурился и беззвучно застонал. — А что, она уже родила? — А зачем дожидаться? Затем, подумал Юра, что тогда я хоть буду знать, что сказать ей. Поздравляю, все дела. Какой там рост-вес, это много/мало/нормально? А ты себя как чувствуешь? А, ну отлично. Давай, не буду отвлекать, отдыхай. Я пока сам звонить не буду, вдруг разбужу или ещё что, ты сама звони. Она не будет звонить. Она не звонила Юре годами, а теперь не будет тем более. И слава богам! — Деда, — сказал Юра «взрослым» голосом, нимало не смущаясь, как это контрастирует с детским «деда», — ты же знаешь. — Знаю, Юра. Я знаю. Он не сказал «пора повзрослеть» или богомерзкое «надо уметь прощать», но Юра услышал то, что дедушка не сказал. «Я знаю, что ты прав, но мне от этого трудно». Всё-таки она ему дочь. Эта женщина. Всё-таки он её любит. А Юра, в свою очередь, любит дедушку. Он уже говорил, вслух, не постеснявшись, что матери у него по сути и не было, был дедушка, и бабушка тогда ещё была. А мать? Да он даже над мультиком про мамонтенка не плакал, потому что не понимал, что это такое «мама» и почему надо её искать. Тут, надо признать, его собственное отношение, деда с бабулей никогда про неё плохого не говорили, наоборот. Мама работает, мама устает, мама то, мама это, она приедет, как только получится. Она приезжала стабильно раз в полгода, как если бы просто навещала родителей, как если бы Юры вообще не существовало. У них с отцом случилась ранняя любовь. Как у самого Юры. Когда Юре впервые ударило в голову провести эту параллель, он весь содрогнулся. Мать его родила в семнадцать, это как если бы Юра в прошлом году стал отцом. Отец, кстати, был немногим старше, ну, как Отабек. Бр-р-р-р. Ну как сказать, отец. По документам нет у Юры никакого отца, и на хуй надо. И так слишком много родственников, особенно после Олимпиады, полезли четвероюродные сестры с восьмиюродными дядюшками из-под каждого камня. Но если бы мы с Отабеком могли родить, думал Юра, мы бы сохранили семью. Мы бы не спихнули ребенка, скажем, на дядю Яшу, чтобы с пеленок воспитывал чемпиона. Мы бы… Но Юрины родители разбежались уже через год, и даже сравнивать себя с ними ему не хотелось. Дедушка на общении с матерью до последнего времени не настаивал, всё понимал, но в этом году… Ох, ебись оно в три прогиба, мамаше взбрело познать упущенные радости материнства. На старости лет. Юру так и подмывало сказать ей посреди неловких их телефонных с ней разговоров: только этого не вздумай на деда спихнуть, он староват уже выблядков твоих нянчить. Не говорил. В самом деле, беременной-то женщине, не окончательный же он мудак. Юра даже не знал, что она снова (и не помнил в который раз) замужем. И о беременности её узнал только в июле. Дедушка, видно, узнал незадолго до этого. Дедушка, конечно, всё понимал, но спрашивал «Юрочка, ты не звонил маме?», и Юра звонил, потому что любил дедушку. Мать говорила, что будет девчонка: «Научишь её кататься?», Юра съезжал с темы, мол, до коньков ещё дорасти надо. Он ничего не чувствовал, кроме раздражения. — Поздравлять мне её или что? — ворчал он, рассказав о новости Отабеку. — Почему бы и нет? Игрушки и комнату с этим ребенком тебе не делить, родительскую любовь — тоже. И правда, подумал Юра тогда. И не надо забивать этим голову. За лето он позвонил матери дважды, немногим чаще они списывались, она прислала ему фотку УЗИ, ту, на которой уже можно разобрать что-то помимо белого шума, и прокомментировала, что надеется: «девочка выйдет такой же красивой, как ты». Юра побесился немного, а потом ему было некогда. И теперь ему некогда. Воскресенье. День для домашних дел, у него вон постельное белье нестиранное! И надо закупиться продуктами на неделю, каши все позаканчивались, последний помидор он доел на завтрак, а перейти на холостяцкие пельмени — не с его родом деятельности. С дедушкой попрощались скомкано. Осталось ощущение недосказанности, мерзкое, как ноющий зуб. Стиралка начала сливать воду. Пётя соскочил с пылесоса и кинулся в ванную. Юра и сам пошел посмотреть. Было в этом что-то медитативное: видеть, как грязная вода (почему такая черная-то, где он шляется, откуда такая грязь?!) уходит в слив. Энергетики-хуетики, ничего не существует такого, но это почти то же чувство, как во время стрижки: как будто уходит лишнее, плохое, а остается только хорошее и чувство свежести. Отабек не писал, было рано. Юра закинул в стиралку новую партию и устроился на диване. Открыл инсту. На него сразу выпрыгнул Витя Никифоров. — Наркоман проклятый, — проворчал Юра вредным старушечьим голосом. Ей-богу, не знал бы Витю лично, реально думал бы, что наркоман. Ну как можно радоваться до невменяемости каждой херне? Позади Вити открывался знакомый пейзаж: водный простор, а дальше мост кончается и начинается берег. Да он по этому мосту каждый день бегает, а эти пудели вообще с ним живут, как можно лыбиться, будто видишь всё это первый раз в жизни? За Витиным плечом (он присел, чтобы заселфиться с кудрявой собачьей харей) виднелись чьи-то тренировочные штаны. Ляжки были такие мощные, что сразу видно, кое-кто налегал на кацудон. Фотку Юра лайкнул. Хотел написать, что кое у кого жопа скоро в калитку катка не влезет, но раздумал. Кое-кто уже сносно читает по-русски, а с переводчиком так вообще. И тут дело такое, иногда этот кое-кто промолчит, а иногда поймает «эрос-режим» и ответит, настроение перепортит на целый день. На хер надо. Мила постила свою кошку. Юра сунул Пёте под нос посмотреть, но Пётя зевнул, лег ему под бок и косился исподтишка: кошек чужих разглядываешь, неверный. — Я пошутил, — оправдался Юра. — Ты лучше всех. Лучший кот в мире. На почесывание между ушей Пётя зажмурился и заурчал. Юра продолжил листать ленту одной рукой. Джакометти тоже постил кота. Кто-то отдыхал в парке, Юра не сразу вспомнил, кто это, какая-то девушка, потом очнулся: из Ангелов же, подписался когда-то из вежливости, она ему связала кота и передала в кике, кот был офигенный, Юра его хранил, а девчонка и не постит почти ничего, изредка только учебу: какие-то книжки, себя с литром кофе, проектор с выведенными на экран графиками. А тут вот куда-то выбралась. Молодчина! А дальше сплошные костюмы. Соревнования начнутся вот-вот, у многих уже всё готово. Юра вспомнил про свой костюм, свободной руки для фейспалма не было, так что он просто себя обругал: на пятницу назначали примерку, он её пропустил. Костюмерша ему звонила, он пропустил и звонок, а потом не перезвонил. Завтра же позвонить с извинениями и скорее явиться. Там остались-то последние штрихи, стыдно задерживать человека. Тем более костюм вышел идеальный. Именно какой Юра хотел. Когда Лилия сказала, что костюм должен быть закрытый и темный, Юра сразу вспомнил Хасецу. Эрос. Кацудона, который делал руками вот так, и сразу становилось неловко, и хотелось глаза отвести, а Витя Никифоров пялился, и у него чуть слюна изо рта не текла. Но нарисовали эскиз и Юра увидел, что совсем непохоже, совершенно другой костюм. А он никак забрать его не может! Уже и контрольные прокаты прошли, а Юра всё без костюма, как бомж! Дальше пошли чьи-то селфи, Юра пролистывал. Кто-то выложил своего перепачканного шоколадом ребенка, кто-то собаку, Пхичит Чуланот завел морских свинок, одну нормальную, а другую лысую. Юра долго думал, прежде чем лайкнуть, и только тут пожалел, что не сфоткал Пётю на пылесосе, ай, блин! Кто-то сфоткал лося. Юра вернулся назад. Всмотрелся. Реально лось! Лось смотрел в камеру влажными глазами и жевал, ноздри раздулись, и всё равно выглядели черными дырочками на массивной замшевой морде. Коричневые уши смотрели в стороны, словно бы лось прислушивался. И рога! Почему-то вспомнились все эти охотничьи интерьеры с прибитыми над камином рогами. Как можно завалить такую потрясающую зверюгу ради ебучих рогов? А чья инста-то? А. Господина Жан-Жака-Целуйте-Меня-в-Зад-Леруа. Прикольно. А где это он? Каток в Ванкувере, он там и живет. Смутно помнилось, Отабек рассказывал, что у семейства есть загородный коттедж, геолокация-то стояла, но Юре название не говорило ни о чем. Он пролистал дальше. Лось ест с руки (печенье какое-то или хлеб, не разберешь, загородил губищами), Леруа на фоне лося, Изабелла на фоне лося. Чья-то рука до плеча и ухо на фоне лося, а лось смешно пялится в камеру: походу как раз дожевал, но видит, что у людей есть ещё вкусняхи. Рука. В знакомой такой толстовке. И поверх уха подбриты черные волосы. Да и ухо это Юра узнал бы из миллиарда посторонних ушей. Отабек написал, когда Юра вернулся из магазина, стиралка завершила последний цикл, а пылесос пристроился на зарядку. «Встал. Как твои хуи?» Юра к тому времени уже успокоился. Ну, так ему показалось. Он открыл сообщение и стало ясно, что ни хрена. Что ещё кипит. «Какой лось на ощупь?» Инсту Отабека Юра пролистал вдоль и поперек, пересмотрел короткую запись четверного ритбергера, за который судьи обязаны были бы загоить +5 и не срезать ни единой сотой. Кроме катка там не было ничего. Ни намека. Юра перелистал и личный чат. Он просто замотался и не запомнил, что Отабек об этом писал ему, мол, едем с ребятами за город на выходные. Юра, может, и замотался, но забывать ему было нечего. О планах на выходные Отабек ни слова не говорил. «Он дикий, я его не гладил» «Дикие лоси едят с руки?» «Едят. Но гладить лучше не рисковать. Я не рискнул» Юра оставил телефон на диване. Пётя, который лежал всё там же, поднял голову и смотрел, как он снует от двери к окну. Не выдержав этого взгляда, Юра выскочил в кухню. Плеснул в кружку воды, выхлебал одним махом. Обычное дело, че. Любовь живет три года и всякая такая фигня (Юра начинал читать и забросил, его бесило, что какой-то богемный хуй рассказывает ему пра любоффь и при этом называет любовью еблю с красивыми бабами). Сначала тебе перестают писать «с добрым утром» (или ты сам перестаешь, не столь важно), а потом уезжают на выходные, но ты об этом не знаешь, потому что ты в другом полушарии и спишь, обнимая кота, в то время, как человек, про которого ты когда-то хотел знать всё, каждое его движение, каждый выдох, кормит лося в Канаде. Юра вернулся в комнату. Взял телефон. «Ты злишься?» «Нет, — набрал Юра. — Херня» «Можно тебя набрать?» Юра задумался. Голосом, без паузы на перечитать и отредактировать, он наговорит хуйни. Он себя знает! «Как хочешь» Отабек тут же его набрал. Палец уже потянулся ответить как всегда, с видео, но Юра успел его придержать, мазнул по звуковому ответу. — Изабелла сказала, что лось на ощупь, как корова, — сообщил Отабек, едва Юра сказал «кхм-кхм» в трубку. — То есть она гладила? — Да, единственная решилась. — Ну молодец, че, если её боднет, ей на катке не соревноваться. — Она этим и аргументировала. Юра замолчал, Отабек продолжил: — Я рассказал бы тебе сегодня же. Не планировал ничего такого, спонтанно вышло, Жан меня уговорил. — Ну круто. Отдохнул, развеялся. Свежий воздух, чистая вода. На фоне у Отабека что-то шумело и вдруг стало тихо: вышел с катка, понял Юра. В коридор куда-то. — Юра, в чем ты меня обвиняешь? Юра взвился с дивана, перепугав кота. Пётя выгнул спину и зашипел. Юра чувствовал себя не лучше. Запихни себе в жопу свой «я такой серьезный и взрослый» тон! Когда-то Юра в него влюбился, теперь он его бесил, этот тон, это выражение лица, когда не поймешь, что там за ним: обида, смех, равнодушие? Будь ты человеком с эмоциями, в конце концов! — Обвиняю? — переспросил он с таким изумлением, что сам себе мысленно зааплодировал. Приз за переигрывание, Юрий Плисецкий, ваш. — Назови это как угодно. Я не думал, что должен отчитываться за каждый свой шаг. Мы ездили даже не на весь день. И я не собирался скрывать от тебя эту поездку. Поэтому, пожалуйста, Юра… — Пожалуйста, — согласился Юра в ту же секунду. — Какие проблемы. Такая фигня. Я тоже постоянно куда-то мотаюсь, че теперь. — Куда? — спросил Отабек, и мысленно Юра увидел, как он стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит в пустоту коридора. — Везде! К Лилии езжу. К костюмерше! К Милке позавчера ходил, вот! Отабеку он не рассказывал. Мила жила через три дома от Юриного, Юра заскочил забрать свой старый ноут, который Мила юзала, пока её был в починке. — Кошмарно, — сказал Отабек. — Этого я не знал! Дурак, подумал Юра, усаживаясь возле едва утихомирившегося Пёти. Как можно успокаивать человека таким серьезным голосом? И почему сразу тянет ржать? Говорит Отабек всегда одинаково и с одинаково серьезным лицом, а откликается Юра по-разному. Всегда так было. Он думал, что и будет всегда. — Мы поехали утром, — объяснил Отабек так спокойно, будто предшествующей перепалки не было. — Жан сказал, что последняя возможность, потом будет не выбраться, и что есть транспорт — микроавтобус — чтобы вместить всех. — Всех? — Жан с Изабеллой, — начал перечислять Отабек, — Чан, Лу, Моника, Тарас, Дункан, ну и я тоже. — Понравилось? — Да! Пейзажи… вдохновляющие. Я снимал, пришлю тебе в перерыве. — А сейчас что? — Сейчас я вышел под гневные взгляды тренеров. Юр? — А? — Всё в порядке. Это ничего. Это… временно. На следующий год я планирую вернуться домой. Договорились связаться вечером. Юра положил телефон на стол, лег на спину и долго лежал, раздумывая, что не использовал заготовленную фразу. Она ему нравилась. Такая хлесткая. «Да, Отабек, всё нормально. Сейчас я узнаю из инсты, где ты провел субботу, а потом узнаю, что ты женился».