Маримо - Японский мох

Юра подтащил свой чемодан, на ходу выуживая связку из кармана, и напомнил: — А я говорил — возьми запасные ключи. Нет, «не надо, не надо»! Давно торчишь? Отабек поднялся на ноги с неловкостью человека, у которого основательно затекли мышцы и, прежде чем убрать телефон в карман, посмотрел на часы. — С полудня. Думаю, ещё час — и соседи вызвали бы полицию. — И правильно сделали бы. Сидит тут рожа нерусская, хату обнести хочет. Первый раз наткнувшись взглядом, Юра на Отабека глаз больше не поднимал. Мало ли, вдруг галлюцинация. Так пусть будет — проведет с нею Новый год. — Ну заходи, — он указал рукой в полумрак коридора, — что встал. Отабек поднял свой чемодан, осторожно, как сахарную, взял с пола дорожную сумку, которую Юра сразу и не заметил. — Ты ко мне или просто пересадка не удалась? — сразу же спросил Юра, едва запер дверь. Всё, теперь никуда не денется. А ключи надо проглотить! Всю связку! Из комнаты выбежал, если не сказать вылетел Пётя и бросился Юре прямо в подставленные руки. Юра зарылся лицом в пушистый бок, прижал кота ближе, вдохнул — Пётя ничем не пах, настоящий хищник. Рядом с Юриным виском прохладный палец почесал Пётино ухо. — Я к тебе, — сказал Отабек. — Новый год встречать. Виноват, что без предупреждения. Зато с подарком. — Дурак ты! — бросил Юра в сердцах. — А если б я остался в Москве? Я собирался вообще-то. Отабек пожал плечами: не остался же. Снял куртку, размотал шарф, обстоятельно пристроил ботинки под вешалкой. — Гляди, — сказал он, — признает. И правда, Пётя терся о его ноги и урчал вовсю, а Юра подумал, что тоже с удовольствием об него бы потерся. Если он приехал вот так, без предупреждения, с чемоданом, значит, можно? Или нельзя? Наверное, нельзя. Они потоптались в прихожей, то ли пытаясь разминуться, то ли вовсе безо всякой цели, а просто потому, что не понятно было — что дальше, потом Отабек показал рукой и спросил: — Юр, можно? «Меня?!» — изумился Юра. Так сразу? Потом понял, что Отабек показывает ему за спину, на туалет, и быстро прижался к стенке. — Спрашиваешь! Можешь и помыться. Погоди, полотенце дам. Но купаться Отабек отказался. Когда он скрылся за дверью, Юра отпихнул свой чемодан с дороги, чуть не убился, пытаясь благополучно минуть развалившегося на полу Пётю, и метнулся в кухню. Сполоснул руки в раковине, гель для посуды вспенился, и он еле-еле смыл его с рук. Поставил чайник, бросился к холодильнику. В самом холодильнике царила почти операционная чистота: на дверце завалялись пару соусов, которые давно пора было доесть, пакеты влажного кошачьего корма, купленные про запас, и открытая банка малинового варенья производства дедушкиного вареньеварочного дачного завода. В морозилке дела обстояли получше: пачки замороженных овощей, блинчики с творогом, несколько рыбных стейков, но что с этим делать Юра тоже не знал. Потянулся за пачкой, потрогал хрусткую упаковку, но тут закипел чайник, Юра отдернул руку и захлопнул морозилку, словно на него оттуда грозилось что-то напасть. Отабек вернулся чисто умытый, с влажными на висках волосами. Он потоптался на месте, сел на табуретку после Юриного кивка и спросил: — Что случилось? — А что случилось? — Если ты собирался остаться у дедушки, но вернулся… Нет уж, решил Юра, опускаясь на второй табурет. Так не пойдет. Нельзя сделать вид, что ничего не было. От того, что делаешь вид, ничего не решается само по себе. Это маленькие дети закрывают лицо руками и верят, что раз они не видят плохого, то плохое исчезло, растворилось в воздухе, и дальше всё будет хорошо. Должно же быть какое-то самоуважение, в конце концов, и Юра, будь он хоть тысячу раз виноват, имеет право объясниться, а не прикидываться дурачком с памятью, как у рыбки. И Отабек совсем обалдел, если такого от него требует. Не зная, какими словами всё это выразить, Юра помотал головой: нет, так не пойдет. — Да, ты прав, — сказал Отабек. — Сначала наше — потом уже всё остальное. Он так сказал «наше», что Юра чуть не упал с табуретки, как испуганный сурикат, который притворяется мертвым, чтобы хищник его не слопал. О господи, билось под ребрами, это что же, сейчас закончатся эти гребаные два месяца, в которые каждый вдох наполнялся либо болью, либо непониманием, либо апатией, либо страхом. А нихерово его так помотало, да? Если задуматься. Ну что же, Отабек приехал сюда, рискнул провести Новый год под мостом или на вокзале, сделал первый шаг, хотя это он вообще-то оскорбленная сторона, так что и Юра должен уже наконец-то взять себя в руки и хотя бы извиниться, глядя ему в лицо. Они заговорили одновременно, и сказали одно и то же: — Прости меня. — А? — Юра отшатнулся, передние ножки табуретки приподнялись, и Отабек испуганно подался к нему, чтобы поймать в падении. — Сила слова в действии, — сказал Отабек, и где-то в его глазах пряталась улыбка. Улыбка потускнела, Отабек чуть сжал пальцы на Юрином предплечье и повторил: — Правда, прости меня. Давай поговорим обо всем. Падать с табуретки и притворяться мертвым! Сурикаты не дураки. Хотя, может, их просто парализует от страха. Вместо этого Юра робко спросил: — А мы помиримся? Отабек с неуверенной улыбкой пожал плечами: — Если ты захочешь со мной мириться. В любом случае, думаю, надо оставить всё это в этом году. Он был какой-то невыносимый, так пусть всё ужасное в нем остается. Отабек протянул руку, Юра взялся за неё крепко-крепко и уже открыл было рот сказать, как он рад, что Отабек здесь, и что они вместе будут встречать Новый год, и как он не мог даже подумать об этом ещё каких-то полчаса назад, и что прищемил себе палец дверцей такси, гляди, посинеет, наверное, но тут раздался звук. Громкий и настойчивый звук, и Юра успел перепугаться ещё до того, как понял, что это вообще такое, а когда понял, отпустил Отабекову руку и схватил себя за живот, как будто мог поймать и скрыть это утробное звериное урчание. — С вечера не ел, — оправдался он, чувствуя, что краснеет. Самое обидное, что и голода-то не чувствовал, а желудок урчал и урчал, сволочь эдакая, и Отабек сразу сбился с настроя. — Закажем что-нибудь. Или подожди, я сейчас сбегаю и куплю. Пельмени! Это быстро. Поставь воду. Юра ответил решительным: — Нет. Я тебя из квартиры не выпущу пока не… Пока не оставим всё дерьмо в этом году, вот. Чая надо сделать. Щас, ты сиди. Он метнулся к прихожую, к чемодану, а когда вернулся в кухню, Отабек уже бросил по пакетику в чашки и наливал кипяток. — Вот, — Юра содрал шуршащий пакет и в руках у него осталась промаслившаяся бумага. — Домашние синнабоны. Только давай в комнате, там хоть диван есть. Они сели рядышком на диване. Пётя запрыгнул и лег рядом с Юрой, растянувшись между его бедром и подлокотником. Юре каждую секунду хотелось что-нибудь Отабеку сказать. Он открывал рот, закрывал рот, но с губ не срывалось ни звука. Отабек, оторвав себе одну булку от компании таких же покрытых белой глазурью, сидел с нею в руке, и похоже было, что он прибыл сюда из Ванкувера просто испить чаю с плюшкой, как заглянувший с визитом добрый сосед. — Я целую речь приготовил, — сказал Отабек, положил синнабон обратно на блюдо и обернулся к Юре. Сидели они совсем близко, и теперь, когда Отабек повернулся, их колени соприкоснулись. Тяжелые декабрьские сумерки густели на глазах, и Юра, преодолев такой же густеющий страх, что Отабека на самом деле тут нет, что он его себе выдумал, дотянулся и щелкнул выключателем. Вспыхнул свет, и Отабек оказался на прежнем месте, только теперь щурился, ожидая, когда привыкнут глаза. — Ну выкладывай свою речь, зря тащил, что ли. Но Отабек покачал головой. Юра заметил, что он аккуратно, видно совсем недавно подстрижен, и сдерживаться не стал, протянул руку и потрогал пальцами колючий затылок. Отабек наклонил голову, подставил затылок под ладонь, и стал похож на молящегося. И вдруг подался вперед, поднырнул под Юрину руку и оказался так близко, что они стукнулись носами, и Юра успел сказать только тихое «ой», прежде чем губы Отабека тронули уголок его приоткрытого рта, щеку, висок и пострадавшую в начале месяца — будто давным-давно это было — бровь. — Целуй уже, — прошептал Юра, не потому что боялся заговорить в полный голос, а потому что осип. Пётя мявкнул, вскочил на лапы и выбрался из-под навалившегося на подлокотник Юры, чтобы одуревшие люди не раздавили его. Какой он горячий, билось где-то на задворках сознания, когда Юра хватался за подбритый затылок, за спину, за голые плечи, когда Отабек, запутавшись в рукавах, всё-таки справился и стянул с себя свитер. Юра и сам под толстовкой взмок, и какая-то его часть, хорошая и воспитанная, хотела сказать «может, я сейчас по-быстрому в душ?», но часть эта замолчала, когда Отабек, оторвавшись от Юриного лица, согнулся и сунулся носом ему в подмышку. — Господи, что ты творишь. — Запах, — выдохнул Отабек. — Я так соскучился по твоему запаху. После они возились молча, сопя, вздрагивая от прикосновения холодной обивки дивана к разгоряченной коже, и следующие слова Юра произнес только когда сел верхом Отабеку на бедра и стиснул обе ладони вокруг его, потной и напряженной: — Не клеится у нас с разговорами. — Если ты хочешь… Отабек сделал попытку то ли сбросить Юру с себя, то ли самому из-под него выбраться, но Юра вжал его в спинку дивана и замотал головой: сиди, делай так, не останавливайся, не переставай, быстрее, не бойся сделать мне больно, мне хорошо. — У меня такое чувство, — сказал Юра, вернувшись из душа, — что я вообще словами через рот разговаривать разучился. Умел, пока был с тобой, а как ты меня бросил — так всё. Хотел сказать, что люблю тебя, а вместо этого стали трахаться. Отабек, который ходил в душ первым, и сидел теперь на диване в черной футболке без рисунка и шортах, поднял голову, как хищная птица, а рот у него был в крошках, и Юра, не выдержав, рассмеялся. Отабек наоборот — погрустнел. Вытер рот и пальцы салфеткой и спросил, косясь в сторону: — Ты сразу же так решил? Что я тебя бросил? — Ну… да. А как надо было? Отабек помотал головой, то ли соглашаясь, то ли наоборот, отрицая что-то. Потом сказал: — Я был эгоистом. — Да все мы эгоисты. — Да. Но тогда я даже не подумал, что на тебе это отразится… так. — Фига заявления! То есть как мне надо было отреагировать, пожать плечами, типа, да хер с ним со всем, и забыть? Или ты щас объявишь, что не это имел в виду, типа ты меня не бросал. Бросил же! Но у тебя повод был. Может быть, это не сломило Юру так, как могло, потому что он-то уже знает, каково это, когда бросают, только безо всякого повода и тогда, когда ты по определению ещё не можешь быть в чем-нибудь виноват. — Повод, — повторил Отабек задумчиво. Он не подвинулся, когда Юра подошел и сел рядом, и теперь они сидели тесно, почти обнявшись, и Юра подумал, что это опять закончится сексом, а они так и не поговорят, и попытался чуть отодвинуться, но уперся спиной в угол между спинкой и подлокотником. — Да я всё понимаю, — Юра, до этого выпивший только пару глотков горячего чая, дорвался наконец-то до синнабонов и с голодухи они показались ему не то что вкусными, а божественными. Он даже толком не прожевал, говорить, объясниться хотелось не меньше, чем хоть что-то наконец-то отправить в пустой желудок. — Деньги эти. Не делаются такие подарки вот так, о таких вещах надо спрашивать, как-то к ним подводить, а я — лошара. Но я от тупости природной, а не со зла, Отабек, клянусь. Я хотел, чтобы ты… Не придумал ничего умней, думал, ты сам чем-то себя порадуешь, знаешь. Так ведь и дарят, чтобы именинник сам со своими тратами разобрался, но я-то думал, что между нами это нормально, что это не будет выглядеть как… подачка. Господи, Отабек, да если бы я знал, что тебе это так обидно будет! Да ещё в День рожденья! Испортил тебе весь праздник. Каждый год будешь теперь вспоминать, оно так всегда бывает, когда стрясется какое-нибудь дерьмо в какую-то дату, и мозолит потом. — Дело не в деньгах. И Юра подавился. Не в шутку и не сдавленным кхе-кхе, а подавился по-настоящему. Так и знал, мелькнуло сквозь слезную пелену, жранье отравлено. Отабека жалко. Он хрипел, отплевывался и пытался запить застрявший кусок чаем, пока испуганный Отабек хлопал его по спине, а потом, когда Юра вроде бы задышал, перешел на поглаживания. Так, поглаживая, и говорил, но что-то Юре подсказывало, что это совсем не та речь, которую тот заготавливал по пути в Питер. — И ты не испортил мне День рождения. Это и без того такой день, когда логично задаваться вопросами: кто ты, что ты. Зачем ты. — И ты задавался? — просипел Юра, прихлебывая чай крохотными глоточками. — Заняться тебе нечем, мыслитель. — Да, я думал о многом. О том, сколько лет я пытаюсь не то что сравняться, а хотя бы угнаться за тобой. И чего я достиг. Не только в спорте, но и как человек тоже. Что у меня есть, чего я хочу, на что я способен. — Тебя кризис среднего возраста в двадцать один год накрыл или что? Отабек усмехнулся: — Не знаю. Думаю, что во всем виноват переезд. — Да ты столько уже наездился, не привык, что ли? — Вот и мне казалось, что привык. А потом, знаешь, пожил и потренировался дома, и когда опять пришлось куда-то тащиться — оно вдруг ударило сильней, чем тогда, когда я был подростком. Тогда всего было больше: и веры в себя, и упорства. — Ну вот тебе только на дефицит упорства жаловаться. Отабек замолчал, и Юра посмотрел на него через плечо, взявшись за саднящее горло. — Ну я так и думал, — сказал он, решив пока скрыть, что это ему подсказала Лилия, — что ты в самоуничижение ударился. Как будто я тебя на содержание взял, и ты мне пожизненно сосать за эти деньги обязан будешь. Отабек прижался лицом к Юриной спине, потерся щекой, и Юра почувствовал, как нагревается ткань футболки от его дыхания. — Я знал, что ты не хотел меня обидеть, но факт оставался фактом: у меня по-прежнему ничего не было, даже каких-нибудь более-менее значимых достижений в спорте. Я знаю, что ты не имел этого в виду. Я другого не знал. — Чего? — Как это на тебе скажется. — Да господи! — Юра вскинулся и ударил Отабека лопаткой в нос. Испугался, вывернулся, схватил его за лицо и стал наглаживал, хотя нигде даже не покраснело. — Сто раз сказал, что грохнулся в произволке не из-за того, что на тебя налетел. И вообще, я был в порядке. Ну, не в порядке, но в целом ничего, не умирал от душевной боли. Не нагнетай. — Нет, — Отабек покачал головой, хотя Юра всё ещё гладил его жестковатые от щетины щеки, — я не об этом. На банкете. Твоё фламенко… Я думал, у меня сердце разорвется от твоей боли. Господи, Юр, если бы я знал, что тебе так больно, я бы… Да черт с этими деньгами, с моими душестраданиями, не должно из-за всего этого быть больно тебе, а не мне. Я знал, что тебе от всего этого нехорошо, но такое… отчаяние. Господи, я думал, что там умру. Юру вдруг разобрал самый настоящий смех, не злобный, не нервный. — А что ж ты не звонил-не писал, жопа ты бурундучья? Я и дедушке уже сказал, что мы разошлись! Отабек вместо ответа сделал одно из своих сложных, даже загадочных лиц, и Юра подумал, что если он сейчас предложит ему замужество, то придется соглашаться, иначе никак. — Может быть, это не очень умно, но у меня была на то причина. — Да ты что. И какая же? Отабек поднялся с дивана и вышел из комнаты. Вот и всё, подумал Юра, слишком много вопросов и все останутся без ответа, потому что Отабек сейчас свалит. Или это была всё-таки галлюцинация. Крайне реалистичная. Но Отабек вернулся, и вернулся он с сумкой. — Я сразу решил, что должен это тебе подарить. Так совпало, что решил в день банкета, и отступаться от этого было уже нельзя. Никаких слов не хватило бы, чтобы извиниться перед тобой тогда, и я решил подождать. До Нового года. Это подарок. Надо было бы промолчать, но Юра не смог: — А я тебе ничего не буду дарить, тебе мои подарки не нравятся. Отабек только со смехом покачал головой. Он сдвинул опустевшие чашки, блюдо с остатками синнабонов и водрузил на журнальный столик вытащенный из сумки… аквариум. — А где рыбы? — только и спросил Юра, чувствуя себя идиотом. В аквариуме, круглом, словно там должна была плавать одна-единственная страшно экзотическая рыба, которая потерялась в дороге, пушились изумрудные шарики. — Это не аквариум, — пояснил Отабек, поглядывая на Юру с нежной улыбкой, будто дарил железную дорогу ребенку. — А что же? — Моссариум. Однажды преданные болельщицы подарили Юре напольную вазу. Не раритет, а здоровенную дуру непонятного материала из магазина. На вазе колосились выпуклые камыши, летели на юг детально выписанные утки, и вообще это было охотничье такое болото, и при должной фантазии можно было вообразить себя в сапогах по жопу, с ружьем и манком на шее, в который дуешь, а он так: кря-кря. Уже не вспомнить, куда он задевал этот шедевр, но чувство недоумения от подарка смутно напоминало то, что нахлынуло на Юру теперь. Подарок? Странный? Непонятно что это и зачем? Да! И что? От Отабека же! Отабек здесь и дарит ему подарок на Новый год! А Юра ещё с утра рыдал в «сапсане», что жизнь закончена и все, кто мог, его бросил. — Мопсариум, — повторил он с улыбкой. — Моссариум. Мопсы здесь ни при чем. Это для мха. Однажды Юре подарили чудесный кактус. Он, вовсе не фанат домашних растений, и то был рад, такой тот кактус был классный. Здоровенный, с шипами, и должен был зацвести. — Да я же кактус угробил, — сказал Юра упавшим голосом. — Если ты ухаживаешь за котом и он жив-здоров даже с твоими разъездами, то и со мхом ты, я верю, справишься. Просто понимаешь, я решил, что должен подарить тебе это, иначе никак. Особенно после фламенко. Ты объяснил мне языком танца, и я должен был не словами тебе объяснить. А танцую-то я ты сам знаешь с какими успехами. Озарение пришло, как и полагается озарению, молнией. Юра подскочил на диване и от волнения ткнул в Отабека указательным пальцем. — Это Витя тебя в день банкета поймал! Со своим шоу! Хава нагила! — Ханакотоба, Юр, — Отабек отпираться не стал. — Всё так. Это ты его за меня попросил, верно? Юра чуть подался назад, насупился, не зная, то ли врать, потому что сейчас всё выплывет, как он выклянчивает Отабеку — бедному, несчастному, несостоявшемуся и что он там ещё о себе навыдумывал — работу, то ли говорить уже правду, раз они помирились. Помирились же? — Просил, да. Только не злись. — И не думал даже. Спасибо тебе. Очень интересное шоу, идея оригинальная. И иначе я бы никогда не решил подарить тебе это. Это, — он указал на моссариум, — маримо. Ухаживать за ним несложно, а жить он может очень и очень долго. — Маримо, — повторил Юра медленно. — А это что-нибудь значит? На языке цветов. Отабек улыбнулся загадочно-загадочно. Он сложил руки на столике, наклонился, едва не коснувшись носом прозрачного стекла, и заговорил, поглядывая то на мох, то на Юру. — Я читал обо всяких цветах и нашел его — этот японский мох. И я подумал, что как бы там ни было, что бы нам ни пришлось пережить, разлуку, расстояния, ссоры, я всё равно буду любить тебя. Ты будешь творить глупости, я буду творить глупости, но это не заставит меня тебя разлюбить. Я как-то очень отчетливо это понял, знаешь. Мне кажется, некоторые и за всю жизнь такого не чувствуют. Такой уверенности, что любовь никогда не кончится, не высохнет, не исчерпает себя. Боже, да разве бывает такое? Чтобы вот так, одинаково? Чтобы… Телефон заорал так близко, что они подскочили и едва не треснулись лбами. Юра схватил вопящий смартфон и встал зачем-то по стойке смирно. — Юра! — гаркнуло в трубке. — Ты доехал там или что? — Доехал, деда. Конечно! Куда б я делся. — А я тут извелся весь! — дедушка гневался, пыхтел, но слышно было, что больше от беспокойства, чем от реальной злости. — Как человека его прошу — позвони. Минуту потрать. Полминуты! — Прости, — Юра зачем-то выскочил в кухню, потом вернулся в комнату. От кого он прячется, от Отабека, что ли? — Я помнил, честно! А потом как-то вылетело из головы. Отабек ко мне приехал Новый год встречать. — Вон оно как, — в дедушкином голосе послышалось облегчение, и Юра знал: это скорее оттого, что теперь он встречает Новый год не один. — Ну, значит, так оно и должно было быть. Юра сел на диван, нащупал руку Отабека, и тот сжал его пальцы, как бы напоминая: я здесь. — А у вас там как? — на фоне дедушкиного голоса было тихо, и Юра почему-то подумал, что деда сидит в машине. Он-то хоть не собрался встречать Новый год один? — Испортил вам праздник. Отабек, стараясь не совсем уж нагло вслушиваться, наклонил голову. Дедушка на том конце линии длинно выдохнул. — Не думай такого, Юрочка. Никому ты ничего не испортил. Это тебе испортили. — Да нет, — пробормотал Юра и с леденящим душу ужасом представил, что он остался в Москве, а Отабек здесь, под дверью. Господи пронеси. — Как там, — он сделал паузу, подбирая слово, и выбрал всё-таки, — мама? Ей расстраиваться нельзя. Если она реально способна расстроиться из-за того, что Юра не встречал с ней восемнадцать новых годов и девятнадцатый, вы поглядите, не стал тоже. — Переживает, как ты добрался, не звонишь и не звонишь. И что один там будешь, с котом. Но я теперь скажу, что ты с Отабеком и всё хорошо будет. Будет же, Юрочка? — А то как же! Э! — крикнул он, подумав, что дедушка уже отключился, но тот ещё не успел. — Передай, что синнабоны реально вкусные, мы все съели. Они договорились ещё созвониться после полуночи, но едва отключившись Юра знал, что придется звонить и раньше. Он хочет один салат, и не помнит, что туда входило, кроме ананасов. Ананасы вот помнит. — Значит так, — сказал он, стиснув руку Отабека покрепче, — план на новогодний вечер такой: сейчас собираемся и чешем в магаз за продуктами, что-нибудь попроще, но чтобы не встречать за пустым столом. Когда вернемся, распотрошим коробки с игрушками, надо хоть гирлянду повеcить, а то непонятно, что за праздник вообще. А потом, уже с едой и гирляндами, договорим остальное. Мне тебе столько надо наговорить, у тебя уши от головы отвалятся! Пока Отабек рылся в своем чемодане в поисках чистого, не пропахшего дорогой свитера, Юра, то и дело поглядывая на свой драгоценный подарок, вбивал в поисковик название, надеясь, что правильно понимает, как оно пишется. Отабек ушел обуваться, а через секунду Юра, чувствуя, что слезы подкатывают к глазам, выскочил следом за ним, чтобы, забыв, что они вообще куда-то там собрались, зацеловать до смерти. На столике, рядом с моссариумом остался лежать телефон, и на экране, пока тот не погас спустя две минуты, можно было прочитать написанное черным по белому: «Маримо (японский мох) — символ вечной любви»