Маримо - Японский мох

Новогоднего чуда в виде обильного снегопада не наблюдалось, однако по небу плыли тяжелые сизые тучи, и из них сыпалось что-то похожее на нелюбимую Юрой с детства манную крупу. Он опустил голову, ослепленный московскими фонарями, и поправил шапку. Лилия придержала тяжелый воротник пальто затянутыми в лайковые перчатки пальцами, пальцы другой руки лежали на локте у дяди Яши. Дядя Яша сказал: — С семьей остаешься на Новый год? Он спрашивал уже не первый раз, как будто надеялся, что Юра передумает и поедет с ними. Повода для этого не было никакого, так что, наверное, просто казалось. Юра пожал плечами. Руки ему оттягивал объемистый пакет. В пакете лежал мягкий тигр. Юра выбрал лучшую из вчерашних игрушек, такую оставил бы и себе. Тигр, не стилизованный под настоящего, а сидячая игрушка, но и шерсть, и полосы, и крепко пришитые, а не приклеенные, глаза, и роскошные усища, и уши — всё было высшего уровня. Ребенку двух с половиной месяцев такое, наверное, рано, но Юра всё равно решил отвезти. Вырастет же она, тогда и оценит тигра. — Это был продуктивный год, — сказала Лилия. Снежная манка сыпалась ей на непокрытую голову, таяла и искрилась на вороных волосах. На чемпионат России приехала почти вся тренерская команда. Все, кому не достается поездить по заграничным соревнованиям, но приобщиться к атмосфере безумно хочется. Вопрос, поедет ли главный тренер, в этот раз даже не стоял — ясно поедет! Если не ездить на свои внутренние соревнования, то это уж совсем край, сказал дядя Яша, тем более в этом году он рассчитывал на две медали у мужчин и две у женщин. Предновогоднее желание — на которое спортсмены и тренеры впахивали весь год — сбылось. Подтянувший скилл и нервы не-юниор Игнат поднажал и заработал крепкое серебро: бронзовый призер, приехавший из Сочи парнишка, отставал от него на приличные двадцать баллов. Юра, потирая большим пальцем золотую медаль, радовался больше его юной горячей радостью, чем своей. Старайся, поборемся в следующем году. Что едет и Лилия, Юра вообще не знал. Думал, пришла провожать. У неё даже вещей с собой не было, обычная сумка, довольно объемистая, но чего только женщины там не таскают! Он понял, что она едет с ними, только когда расселись по местам. — Что? — спросила Лилия в ответ на его ошарашенный взгляд. — Вы… Я думал, у вас спектакли. — У меня спектакли. — Но вы с нами едете? — Да. Он сел, вжал голову в подголовник, а на лицо наползала идиотская полуулыбка, как он ни пытался её согнать. Не бросила. Столько с ним проездила и под конец года — не бросила. Ни Юру, ни дядю Яшу. Вот что значит — семья. Все его бросили, а эта женщина, которая за три года вымотала ему все нервы, выкрутила все суставы и растянула все мышцы — нет. Он — её детище. Дяди Яшино и её. Вот оно как, значит, когда за тебя волнуются так, что бросают предновогодние спектакли. Там станцуют и без неё, а за Юрой она хочет приглядывать. Может, подоплека была попроще. Съездить с дядей Яшей в это маленькое путешествие и присмотреть не за молодым и здоровым Юрой, а за ним и его давлением. Кто их, этих трехсотлетних прим, разберет. Национальный чемпионат прошел, как домашнее чаепитие: благожелательно, спокойно и главное, что прошел! Даже показательные. И вот они выбрались из Ледового и стоят под декабрьской манкой, вдруг вспомнившие, что на носу Новый год, ощутившие дух наступающего праздника, как и положено, когда работа сделана и можно с чистой совестью отдохнуть. Из задней двери выбежала Мила, тут же, на ступенечке, поскользнулась и чуть не полетела носом в мерзлый асфальт. — Ну убейся мне тут! — беззлобно рявкнул дядя Яша. Мила не расслышала, потому что сама наперерез громко крикнула: — Выиграла национальные — можно и умереть! Из большой сумки через плечо торчал прозрачный пакет, сквозь пакет проглядывало темное ухо: тоже выбрала себе игрушку, повезет домой, подарит племяннице. Юра сказал, что от старости она, бабуля, уж на ногах не держится, Мила возмутилась: — Я тут несусь со всех ног, чтобы с ним попрощаться, а он вякает! Поехали с нами домой! Дедушка так же сказал: Юра, давай домой, Новый год — семейный праздник. Что Юра должен был возразить ему? — Ну раз так, — сказал дядя Яша, — то с наступающим тебя и беги уже, Николай там заждался. — Спасибо, — сказал Юра, — и вас. Позволил Миле поцеловать себя, со смущением пожал протянутую тренером руку. Замялся около Лилии, но та сняла перчатку, положила прохладные пальцы ему на щеку, потрогала зажившую бровь и пожелала ему хорошо отдохнуть. А если вдруг надумает всё же приехать в Питер, то пусть позвонит. Вот, думал Юра, торопясь по скользкому тротуару к дедушкиной машине, Лилия понимает, она одна только и понимает, наверное, что все эти праздники «в кругу семьи» больше не для Юры. Семья расширилась, и для Юры там не осталось места. — Я уж решил, ты забыл, что я тут жду, и уехал, — проворчал дедушка, когда Юра, нырнув в тепло и пыльность салона, набросился на него с объятиями. От дедушкиной куртки пахло жареным тестом, гаражом и одеколоном. — А я тебя вчера видел! — объявил Юра. — Почему не сказал, что придешь? — А так не ясно? Понятное дело — приду! Не каждый раз, подумал Юра, потираясь щекой о воротник дедушкиного свитера. Бывало, я тебя ждал-ждал, а тебя не было среди зрителей, но вчера это было приятно, важно. Юра вышел на произвольную, поднял взгляд на трибуны, прислушиваясь к последним наставлениям тренера, и дедушка был там. Даже в очках! Чтобы всё-всё увидеть! И уж Юра старался откататься по-настоящему хорошо. Может быть, в его исполнении больше не было того надрыва, который поднял на ноги трибуны финала Гран-при, но в технической части за последний месяц Юра — под чутким наставничеством дяди Яши — прибавил, в этот раз не упал и даже из сальхова выехал на отлично. Словом, не стыдно перед дедушкой. Дедушкой, который сказал когда-то: ну, раз тебе так нравится на коньках, будем тебя водить, а ты уж занимайся как следует. Дедушкой, который нашел вечернюю подработку, чтобы купить Юре первые профессиональные коньки. Предновогодняя Москва ослепляла. Казалось, на город напали потусторонние пауки и опутали его паутиной переливающихся гирлянд. Всё блестело, сверкало, кричало, убеждая, что вот-вот свершится нечто грандиозное, что перевернет всё, весь мир, всю жизнь, что вот-вот у всех на глазах произойдет чудо, а между тем даже снег не хотел идти, как ему полагается в декабре, и дворники дедушкиного жигуленка лениво смахивали белую крупу с лобового стекла. С проспекта дедушка повернул не там, и Юра вскинулся, схватившись за ремень безопасности, чтобы сказать: не сюда же, но вспомнил, что они едут не домой. Что за черт! Юра в кои-то веки в Москве и не едет домой, а едет в незнакомое место. Куда ему совершенно — вот вообще, особенно сейчас — не хочется. Но поздняк метаться, он сам сказал: да, деда, конечно, само собой, поеду хоть посмотреть на мелкую. Новый год? Ну да, останусь. Не у тебя? М, ну, наверное, всё равно. Весь декабрь у него вышел странный: многое было «всё равно», многое казалось бессмысленным после напряженной недели, последовавшей за финалом, когда Юра, не выпуская из рук телефона, ждал: вот сегодня Отабек наконец-то напишет. Спустя неделю понял, что не напишет, и примерно на то же время выпал их разговор с дедушкой: Новый год на носу, Юрочка, надо что-то решать. А что решать, когда решать ничего не хочется, когда всё равно? Дедушка предложил встречать Новый год у матери — Юра и согласился. Но вот теперь бы всё-таки повернуть и поехать знакомой дорогой. Это что за новый микрорайон? Юра тут и не был никогда. Захочет выбраться и заблудится. — Не куксись, — сказал дедушка, косясь, как Юра тарабанит пальцами по рюкзаку. — Мама тебя ждет. Булки модные испекла, синнабоны. — Какая хозяюшка, а! Печет! Дедушка покосился, но опять сосредоточился на дороге, молчал, и Юре стало неловко за свою вспышку. Новый год на носу, добрей надо быть. Дедушка, во всяком случае, так считает. — А ты пирожков не жарил? Не зря же куртка пропахла. Так всегда бывает: вещи висят в прихожей, а запах из кухни просачивается, хоть как плотно ни закрывай дверь. — Жарил, — смягчился дедушка, — жарил. Тебя дожидаются. С картошкой, наверное. Юрины любимые. Ради пирожков с картошкой можно и потерпеть. — Пирожки буду, — заявил Юра тоном «а кроме пирожков не буду ничего». — Прекрати. Не дело с таким настроением в гости ехать. К ребенку тем более. — О, выясняется ценность детей! Может, я с мелкой потом как-нибудь познакомлюсь? Когда она к тебе переселится? — Юра! Дедушка от гнева пошел красными пятнами по лбу и щекам, сбавил скорость, и если бы он так крепко не сжимал руль, то Юра наверно увидел бы, как дрожат у него руки. И чего он начал, вот же язык без костей. Ему пирожков пообещали, так уж молчал бы. Дедушка в чем виноват? — Извини, — буркнул Юра и потрогал дедушку за рукав. — Я это не тебе. То есть, не на тебя злюсь. — Не злись. — Ага, это именно так и работает. Не злись, не грусти, не переживай. — Не огрызайся, — продолжил дедушка. — Только нервы себе мотаешь зазря. Юра взвился: — Зазря?! Синнабоны она испекла. Мать года! — Не в булках дело, Юрочка. Она тебя правда ждет. Она тебя любит. — Да перестань! — ремень крепко держал Юру поперек груди, а то бы он, наверно, вскочил. — Господи, дедушка, перестань, я тебя умоляю! Любит она! Кого? Мужиков своих бесконечных? Себя? Дай бог, чтобы мелкую эту любила, чтобы сама вырастила, но я-то тут причем, а? Ты хотел, чтобы я приехал — я еду, только врать не надо. Давай обойдемся. Сколько можно делать вид, давай хоть между собой будем честными. Ну пожалуйста, кричало, кажется, всё нутро. Деда, не делай вид, что ты во всё это веришь, что веришь, будто мы все семья. Это у неё там — семья, и она тебя у меня отнимает. Даже на Новый год, который мы не можем встретить вдвоем, как всегда. Дедушка опять сбавил скорость, и они теперь еле ползли. — Зря ты так, Юрочка. Люди меняются. Тут я бы даже сказал, взрослеют. Она младше тебя была, когда ты появился, и если кто-то и виноват, так это я, что такой её воспитал, безответственной. — Деда… — Нет, Юрочка, теперь помолчи. Это нормально, что ты злишься, но ты перезлись. Что теперь, всю жизнь вот так — как чужие? Нельзя ей сейчас всех этих переживаний. Ты взрослый, чтобы понять, а она всё уже поняла, винится. — И куда мне приставить её вину? На жопу?! — Юра, да твою ж налево, услышишь ты или нет?! — Всё! Хватит с меня! — Юра дернул ремень безопасности, как кольцо парашюта, ремень с визгом ушел в коробку над плечом. — Останавливай. Выйду здесь. — А ну успокоился! Дедушка рявкнул, и в машине сразу стало тихо, и словно воздух очистился. Юра, не отводя взгляда от ползущих мимо фонарей, пристегнулся опять. В самом деле, чего он взбесился на ровном месте. Не хватало ещё с дедушкой поругаться под Новый год. В глубине души он всё же надеялся не воспользоваться купленным «на всякий случай» билетом. — А что Отабек не приехал? Дедушка хотел разрядить обстановку, закрепить эффект пирожков, но не знал, что ступил на зыбучие пески Юриного искусственного спокойствия. — Из Канады? Деда, ну блин. — И то правда. Далеко забрался. Так надо, наверное, раз поехал. Просто в том году приезжал, вот я и… — Да мы вроде как расстались, — перебил Юра. Перебил и отвернулся к окну. Дедушка замолчал, оборванный на полуслове. Свел брови. И зачем это, подумал Юра, тиская лямку рюкзака, молчал бы, нет же, надо ляпнуть. Но деда сейчас завел бы, какой Отабек ответственный, какой трудолюбивый, хороший парень, и жалко, что не приехал, Юра, наверно, расстроился. Нет у него сил это слушать. Даже от дедушки. Дедушка шумно выдохнул, потер нос и сказал: — Всяко бывает. Может, ещё помиритесь. Юра пожал плечами. Первый раз он сказал «расстались» не про себя, а вслух, и слово продрало холодком до кончиков пальцев. Они с Отабеком расстались, никакие танцы, никакие золотые медали, встречи и разговоры на банкетах не помогли. В прихожей ослепительно ярко горела лампочка, и Юра, мельком посмотрев на себя в высокое зеркало, подумал: господи, на что я похож. Быстро пригладил стоявшие торчком волосы. Дедушка, разуваясь, нарочито бодро рассказывал, как доехали. — Ну наконец познакомимся, — сказал высокий мужик с черной модно постриженной бородой и протянул Юре руку. — Не поймаешь тебя. Руку пришлось пожать. — Юра, — представился, намекая, что неплохо бы и назваться. — Артём. Так и зови, Артём, чтобы без дядей. Буду звать тебя мамкиным мужиком, подумал Юра, но кивнул, окей. Мамкин мужик видно считал себя ещё дохера молодым, чтобы делать вид, что они примерно на одном уровне. Впрочем, и выглядел он немногим старше того же Вити, а с Витей Юра всю жизнь на ты. — Долго же вы, — мать вышла из комнаты, и Юра поначалу не узнал её. В домашнем костюме, без огромного живота, с забранными в хвост волосами она не тянула на свои тридцать пять, хотя и девочкой Юра её не назвал бы, но выберись они куда-нибудь вместе, её скорее приняли бы за старшую сестру, чем за мать. Дедушка подтолкнул Юру в спину. Пришлось продвинуться дальше в прихожую и поддаться неловким объятиям. Почувствовав около щеки теплые губы, Юра невольно сжался, и губы отстранились, так и не коснувшись его. Фух, спасибо, пронесло. — Дорога скользкая, — сказал дедушка, — не торопились. — Голодный? — новоиспеченный отчим свойски хлопнул Юру по плечу, Юра поморщился. — Тут наготовили на роту, а мне есть не дают. Да жри на здоровье, огрызнулся Юра взглядом. — Смотрели тебя только что, — сказала мать с невинной улыбочкой. — Такой красивый костюм. И программа очень красивая. И ты такой молодец. — Молодец — это на соревнованиях, — сказал Юра. — Показательные просто для красоты. Юра страстно мечтал вставить в показательную программу элемент бонали, но дядя Яша сказал, что отпилит ему коньком голову, если попробует. — А мы и вчера смотрели. Я бы поехала с папой, но Аню не с кем было оставить, Артём работал. Вот явись ты, подумал Юра, я б точно об лед ебнулся. Спасибо, не надо. — Ну что мы стоим в прихожей, — мать подтолкнула своего мужа, чтобы ушел с дороги, по пути погладила Юру по плечу и щелкнула одним из стилизованных выключателей. — Мойте руки и к столу. В ванной Юра умылся холодной водой и присел на крышку унитаза. Ванны не было, вместо неё стояла навороченная душевая кабина. Интересно, где ребенка купают? Перевернутая на бок ванночка стояла в углу. Дедушка тут толчется почти безвылазно по Юриным ощущениям: каждый день новые фотки ребенка, по воскресеньям, в день обязательного созвона, он постоянно здесь, поэтому телефонные разговоры стали не такими как раньше. Юра не хотел, чтобы кто-то слышал, что говорит ему дедушка, пусть даже никаких тайн в их беседах не было, и чтобы кто-то по дедушкиным репликам понял, где Юра находится и чем занят. Паранойя как она есть. Глупая была затея — явиться сюда. Дедушка этого хотел, а Юра думал, что ему всё равно, но чем ближе он сюда подъезжал, тем сильнее понимал, что ошибся, а теперь убедился в этом на сто процентов. Сейчас все будут корчить из себя семью, а главное, дедушка тоже будет. Но самое страшное, думал Юра, зарываясь лицом в ладони, что они и будут семьей. Это Юра в ней посторонний, а остальные — свои. Он ещё раз умылся, вытерся оставленным «специально для него» зеленым полотенцем с мишкой. Юра посмотрел на этого мишку и подумал: издевается, что ли? Да нет, наверное, совпадение. Выходя, он чуть не стукнул дедушку дверью. Испугался, отшатнулся назад в ванную. — Ты чего тут? Дедушка заговорщицки улыбнулся и поманил рукой. — Идем. Юра медлил. — Идем-идем. Посмотришь. Она только что проснулась. Из кухни слышались голоса, но дедушка повел его в другую сторону, в комнату, первую по коридору. Притом вел, как маленького, взяв за руку, и этому Юра сопротивляться не мог. В спальне горел ночник. Рядом с огромной — Юра даже позавидовал, ему такую и поставить некуда — кроватью стояла совсем маленькая, с решетчатыми бортиками кроватка. В кроватке возилось и сопело живое существо, и на Юру напала оторопь, он остановился у входа, и его пальцы выскользнули из шершавой дедушкиной ладони. — Ну! Подойди. Не съест она тебя. — Кто знает, — пробормотал Юра. Дедушка наклонился над кроваткой, его лицо скрылось в тени, и бесконечную секунду Юра с остановившимся сердцем ждал, что будет дальше. Что-то ужасное? Что-то радостное? Дедушка распрямился, и Юра подумал, что давно не видел у него такого счастливого и даже благостного лица. На руках у него лежал одетый в зеленые ползунки ребенок, и Юра зажмурился, не веря, что в таком маленьком существе может так ярко проявиться фамильное сходство. Игрушечные, словно ненастоящие черты явственно обещали скопировать Юрин нос и форму его лица. — Возьмешь? Юра шагнул вперед, но тут же попятился. Дедушка усмехнулся в усы: — Бери-бери, приехал и сестру не подержишь? Сестру. Отабек тогда спросил про сестру, а Юре понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о ком речь идет. Сестра, значит. И вот она, оказывается, какая. Похожая. По фоткам было не так заметно. Аккуратно, как профессиональная нянька, дедушка переложил ребенка на неловко подставленные Юрины руки. Девочка издала тонкий, пищащий звук, и Юра замер, как под взглядом Горгоны. — А ну расслабился, не бомбу на руки взял. Головку она уже хорошо держит. Больше всего Юра боялся неправильно взять девчонку под голову, но услышав, что кое-что она в этой жизни уже умеет, немного расслабился. — Быстро как, — сказал он. — А то! Дети вырастают — моргнуть не успеешь. Ты только-только вот такой был — и вон уже какой вымахал. Дедушка положил ладонь на Юрины волосы, и Юра подался к этой ладони, как кот. Мелкая у него на руках больше не пищала, а смотрела внимательно, будто понимала, кто Юра такой и знала о нем больше, чем можно было подумать, и Юра впервые по-настоящему вблизи на неё посмотрел. Глаза у ребенка больше не расплывались, и слава богу, а то Юра, первый раз увидев на фото, спросил дедушку: она косоглазая, что ли? — Привет, — сказал Юра, не очень-то думая, как глупо разговаривать с младенцами так, будто они в самом деле что-нибудь понимают, но с котами же он разговаривает. — Я вроде как твой брат. Сводный, но брат. Я боялся, что тебя Юлией назовут, вот это был бы пиз… кошмар, да? Анна — хорошее имя. Буду звать тебя Нюрой. — Выдумал тоже, — влез дедушка. — Как бабку деревенскую. Юра, не сдерживая улыбки, наклонился и потрогал носом до удивительного мягкую щеку. — Ничего ты не понимаешь, — сказал он. — Отличное имя. Проснулся Юра рано, ещё затемно. Пошарил в поисках Пёти под боком, вспомнил, что он не дома. Потом вспомнил, где он и заскрипел зубами. Нашел телефон. Двадцать минут седьмого. Ранняя рань для тридцать первого декабря. И если он думает воспользоваться запасным планом, то самое время решать: остается он или уезжает. Московская миссия выполнена, Нюрку он увидел, с дедушкой, если можно так сказать, пообщался. С матерью и её мужиком был вежливым до оскомины. Он полежал ещё пару минут и понял, что мочевой пузырь не угомонится. У другой стенки на раскладном диване похрапывал дедушка. Их положили в одной комнате, потому что в третьей всё ещё шел ремонт, но Юре накануне сказали раз пять, что когда ремонт кончится, у него будет собственная комната. Юра не мог поверить, что они всерьез несут эту чушь и верят в то, что смогут затащить его сюда чаще раза в год. Вчера он, сославшись на усталость, рано ушел спать, а дедушка ещё долго сидел на кухне, и бог знает, во сколько они там все улеглись. Ночью Юра несколько раз слышал сквозь сон детский плач. Один раз дедушка встал, вышел из комнаты, неплотно прикрыв дверь, и Юра слышал, как он говорит: — Иди ляг, хоть поспишь. А в ответ ему прозвучало: — Не надо, пап, спасибо, иди сам поспи. Вернулся дедушка или нет, Юра уже не слышал. Он встал, подтянул шорты, нашарил в темноте тапки и, стараясь ни обо что не убиться и не разбудить дедушку, выбрался в коридор. Перепробовал все выключатели, прежде чем нашел нужный, но когда потянул за ручку из ванной послышалось: — Минуту. Через минуту оттуда вышел умытый Артём с мокрой бородой и подмигнул: — Беги. Очередь, как в коммуналке, а? Не то слово, кивнул Юра в ответ. Он отлил, постоял, почесываясь, и полез в душевую кабину. Выбрался из ванной он чувствуя себя куда как бодрее, и хотел было выпить кофе, но в кухне перед разложенным на столе ноутбуком сидел Артём, Юра попятился назад, но тот окликнул его, не отрывая взгляда от монитора: — Ты в ту сторону, — Артём кивнул в коридор, откуда расходились жилые комнаты. — Ну отнеси маме, а? Я тут застрял. Отнести требовалось огромную, чуть не с Юрину голову круженцию молока. — Это не для лактации, — зачем-то уточнил Артём, — просто любит. Если что, — он хлопнул ладонью по дверце холодильника, — молока в этом доме как на молочной ферме. Кружка была теплой и почти полной, Юра шел медленно и потому бесшумно, боясь расплескать содержимое на линолеум, и от того, что держал кружку — да какая это кружка, бадья! — не постучался, а толкнул дверь плечом, и дверь поддалась. Он ойкнул, попятился, зажмурился от испуга и всё-таки расплескал ношу себе под ноги. — Заходи. Да боже мой, Юра, заходи, всё в порядке. Пока Юра прятал глаза, мать сняла со столика какую-то пеленку и прикрыла голую грудь. Под пеленкой сопела и чавкала Нюра, и Юре вспомнилось, как Пётя был котенком, совсем маленьким, и как, смешно чавкая, он ел свои котеночные корма и пачкался в них усами. Кивком мать показала поставить молоко на тумбочку, Юра избавился от бадьи и остался стоять, не зная куда деть глаза и руки. — Присядь. Вон возьми пуфик. В спальне горел всё тот же ночник. Светлое предновогоднее утро ещё не думало являть себя миру, и за неплотно задернутыми шторами царила полная темнота. В темноте горели редкие окна соседних домов. — Ты точно так же ел, — мать улыбалась, улыбка у неё сейчас была мягкая, теплая, как свет ночника. — Жадно. Есть дети, которых и силой не накормишь, но у меня не такие. — Ты меня кормила? Есть вещи, о которых просто не знаешь. Почти ничего о себе не знаешь до возраста, с которого появляется хоть какая-то память. — Конечно. Полгода. И ты отлично набирал вес. Есть же возраст, подумал Юра, когда набирать вес — это отлично. Сейчас при регулярном наборе веса Лилия посадила бы его на капустные листы с лимонной водой. Юра, стараясь не пялиться и не додумывать, что происходит под пеленкой, поерзал на пуфике. Что за дурацкая ситуация, и как он мог в неё угодить? — А потом что, молоко пропало? Мать осторожно похлопала Нюру по спинке, перехватила удобнее ноги в светлых носочках (Юра смутно помнил, что младенческие носки имеют какое-то специальное название, но слова вспомнить не мог). — Потом поступила в институт, и тебя перевели на смесь. — Во как. Даже учебу не прервала. Период «мама учится в институте» Юра знал только по рассказам, лет с четырех он слышал «мама работает», но первое время, до очередной великой любви, она жила с родителями и, само собой, с Юрой. Юра даже не знал, сколько это длилось, год или два. — Папа настаивал, чтобы я поступала. Без родителей мне бы, конечно, никак не справиться. — Круто тебе, — сказал Юра, он стянул с пеленального столика крышку от бутылочки и теперь вертел её в пальцах. — У тебя были классные родители. — Да. — Она заглянула под пеленку и опустила её опять. — Родители очень мне помогли. Юра задохнулся от возмущения. Стиснул крышечку, ослабил нажим, опасаясь, что она лопнет, и прошипел: — Помогли? Да ты меня на них скинула. Полностью. Это называется не помогли, а освободили. Меня для тебя считай не было. — Не говори так, Юра. Я всегда помнила, что ты у меня есть. — Ну оху… офигеть теперь. Помнила. Я тоже помнил, что не аисты меня принесли, но смутно. Может, и аисты. Мамки-то у меня не было. — Это справедливо. — Нюра запищала под пеленкой, и мать стала мягко её покачивать, пока та не утихла и не продолжила своё занятие. — Вырастили тебя мама и папа. Мои мама и папа. А когда мамы не стало, папа справлялся один, но я всегда знала, что ты в надежных руках. Папа правда безумно тебя любит, будто ты его собственный ребенок. У Юры от отвращения заломило в зубах. Он отшвырнул крышку, она ударилась о столик, отпрыгнула и укатилась в провал между столиком и кроватью. — В надежных руках? Так ты себя оправдываешь? Это как подбросить младенца в монастырь и говорить: там о нем позаботятся. — Но я не подбросила тебя в монастырь. И не оставила в роддоме… — Спасибо тебе огромное! — перебил Юра, и сам себя испугавшись сразу понизил голос. — Вот святая женщина, в роддоме не отказалась. И отказалась бы — в чем была б разница? Так и так свалила, только попозже. Спихнула на родителей и можно жить как ни в чем не бывало, воспитывайте дедушка с бабушкой, не скучно будет на пенсии. — А что?.. — голос сорвался, мать опустила голову, но вскинулась снова. — Что я могла тебе дать одна? Твой отец меня бросил, образования у меня не было, достойной работы — тоже. Денег, жилья. Что я дала бы тебе тогда, в свои восемнадцать, в двадцать? — А думать? — Юра подался вперед, резинка шортов впилась ему в живот, но он не заметил. Теперь они не говорили, а шипели друг на друга, наклонившись, будто страшась, что из-за двери подслушают. — Думать заранее? Гандон натягивать? Сходить на аборт? Деньги, жилье, ты об этом думала до того, как у тебя пузо на нос полезло? Господи, подумал Юра, до боли вжимая пальцы в свое колено. Господи, зачем это всё сейчас? Беременную до слез довел, давай, доведи кормящую. Прокачивай скилл. — А ты всегда думаешь, прежде чем что-то сделать? Всегда-всегда? Юра подался назад, и не успев подумать, что она не может знать, как точно попала в больное место, прошипел: — Не сравнивай. Это вообще нельзя сравнивать. Я никого не родил и не бросил. А ты меня бросила. — Юра… — Признай. Да признай ты просто: ты меня бросила. Свалила на дедушку и жила, как тебе самой нравилось, а теперь корчишь из себя мать. Ты мне не мать. Никогда её у меня не было. — Господи, Юра, что ты говоришь. Как это меня не было. — Да я если целью задамся, пересчитаю, сколько раз тебя видел за всю свою жизнь. Не было тебя и не надо, чего ты теперь от меня хочешь? Перед мужиком своим стыдно, боишься, решит, что ты и дочке будешь плохая мать? Так не рассказывала бы ему про меня. Или что, трудно скрыть, когда я мелькаю в телеке? Так ты к этому отношения не имеешь. Ни грамма в меня не вложила, в то, кто я есть. Дедушка меня вырастил. Это он хотел, чтобы я приехал сюда. Чтобы делал вид… А я, знаешь что… Слов было много, они толкались на языке, и в основном матерные, но Нюра сопела под пеленкой у матери на груди, и Юра держался изо всех сил. — Юра, я очень тебя прошу, пожалуйста... Он отшатнулся от протянутой белой руки и чуть не навернулся с пуфика. Вскочил на ноги. В груди горело, бурлило и удержать это было никак нельзя. Из глаз покатились постыдные слезы. Юра вытер лицо ладонью, будто утирал пот. — Юра. — Да пошла ты. Он выскочил из спальни, поскользнулся на разлитом молоке и едва не грохнулся, но устоял на ногах. Дедушка ещё спал. В комнате, несмотря на то, что солнца ещё не было видно, проступили очертания мебели, и Юра без труда отыскал свой чемодан. Он сдернул с себя шорты и зашарил по стулу в поисках джинсов. — Что ты там возишься? — дедушка приподнялся на локте и смотрел на него, вытер уголки глаз безымянным пальцем и взглянул повнимательнее. — Ты куда? — Уезжаю. — Гос-споди, что стряслось с утра пораньше? — Ничего. Это восемнадцать лет назад стряслось, первого марта будет девятнадцать. И с тех пор продолжается. — Что ты там бормочешь? Юра? Ты плачешь, что ли? — Представь себе! — Юра швырнул в чемодан вытащенную оттуда накануне футболку, рывками, с остервенением натянул на себя толстовку. Дедушка поднялся, тяжело, отдуваясь, дошел до Юры, взял его за руки, как берут за лапы кота, и заглянул в лицо, будто мог разглядеть что-то в сумраке. Потом привлек к себе, погладил по волосам. — Ну что там стряслось? Говори. Поссорились? — Нет, — прошептал Юра сквозь слезы. — Нет. Нельзя поссориться, если… Если никогда не мирились. Деда, я поеду домой. — Куда домой? — В Питер. — Сдурел? Да как ты уедешь? — У меня есть билет. Я купил. На всякий случай. Дедушка вздохнул. Тяжело-тяжело. И Юре стало так невыносимо стыдно за себя и так же невыносимо обидно. — Точно решил? — Да. — Погоди три минуты. Отвезу тебя. Когда Юра выбрался из комнаты с чемоданом, в прихожую высунулся Артём. Он задрал брови, но Юра ничего ему не сказал, а полез бы тот, ответил бы — отъебись. Тебя тут не хватало. Родственник. Следом вышел дедушка, тоже молча. Снял с вешалки куртку, надел, грубо вдергивая руки в рукава. — И вы?.. — разродился Артём. — А что происходит? Дедушка кивнул подбородком на двери спальни, но что он имел в виду, Юра не понял. Слезы уже не душили, но на душе было мерзко и хотелось как можно скорее выбраться из квартиры. Навалилось липкое чувство, какое бывает во сне, когда очень хочешь и не можешь уйти откуда-то, всё тебя тормозит, цепляется, тянет. Прохладный воздух подъезда он вдохнул как океанский бриз, но ещё милей был пыльный воздух салона дедушкиной машины. — Да пусть хоть мотор прогреется! — возмутился дедушка на Юрины возмущенные взгляды: едем уже! За ночь чуда по-прежнему не случилось, землю не укрыл мягкий снег, и она, черная и голая, лежала в редких островках льда и снежной крупы. Даже с неба больше не сеялось. В сумерках утра всё чаще зажигались окна в окрестных домах, во многих замигали гирлянды, и Юра подумал: неужели Новый год прямо сегодня? Вчера на него, казалось, снизошло предпраздничное настроение, но сегодня от того ощущения не осталось даже следа, как и радости за золотую медаль. Как и радости жизни. — Извини, — сказал Юра. — Тебя я расстраивать не хотел. Ты её любишь, я понимаю. Мне, в общем, нормально, но Новый год встречать… Не сердись, что я билет заранее взял, просто… Ну, короче, не зря взял, как видишь. Сказал бы что-то в ответ, надулся Юра, но дедушка смотрел в зеркало заднего вида, потом обернулся и кивнул на крыльцо подъезда. — Мчится. Она выскочила в расшнурованных кроссовках и куртке, из которой торчала голая шея, и у Юры перед глазами встала картина: накрытая пеленкой бледная грудь. Он выскочил из машины и хлопнул дверцей, чтобы не выпускать накопленное тепло. На улице оказалось холодно, он не заметил этого, волоча чемодан к багажнику пару минут назад. — Чего тебе ещё? С наступающим не поздравила? Так пришли смс-ку. В руках она держала пакет, самый обычный. В пакете лежало что-то завернутое в бумагу. — Возьми, — она впихнула сверток Юре в руки с таким напором, что невозможно было не взять. На ощупь, не заглядывая, Юра понял, что там синнабоны, к которым он накануне не притронулся. — Хорошо, — мать выдохнула, и из её рта вырвалось густое облачко пара. — Хорошо, я тебя бросила. Бросила. И всегда буду в этом перед тобой виновата. Ты прав. Только не думай, что я не любила тебя и что сейчас не люблю. Люблю. Ты мой ребенок, что бы там ни было, как бы я ни поступила, и что бы ты обо мне ни думал. Ты мой ребенок. И я всегда буду пытаться сделать что-нибудь, чтобы ты меня простил. Юра медленно, потому что пакет шуршал громче слов, опустил руку, а другой взялся за ручку дверцы. Мотор прогрелся, пора. — Дочку свою люби. Пусть хоть она нормальным человеком вырастет. Да иди же ты домой, подумал Юра, взглянув в окно, когда дедушка выезжал со двора. Мать стояла на том же месте, придерживая руками запахнутые полы куртки. — Злишься? — спросил Юра, когда они выбрались из микрорайона. — Злюсь, — отозвался дедушка. — Но не на тебя. Юра решил, что лучше не допытываться. Какое-то время они ехали молча, потом дедушка сказал: — Я дома елку не ставил, надо ехать за ней в гараж. Юра уставился на него, но дедушка смотрел на дорогу. — Едем домой. Встретим Новый год, как всегда. Оливье настрогаем. Холодец я, правда, не делал, но ладно, обойдемся без холодца. Тесто сейчас поставим, сделаем пирожки. С мясом! Юра повернул голову, прижавшись виском к чехлу подголовника, и смотрел на дедушку, улыбаясь. — Не надо, деда, — попросил он. — Вези меня на вокзал. Поеду к себе, у меня там кот. Прежде чем вылезти из машины, Юра кивнул на забытую накануне на заднем сиденье игрушку. — Отдашь? Это подарок Нюрке. Дедушка вздохнул и кивнул на приборную панель: — Булки-то забери, не выбрасывать же. Попрощались скомкано. Неловко обнялись, и дедушка попросил позвонить, когда доедет. Юра пообещал. «Сапсан» был набит под завязку, и Юре оставалось только порадоваться своей предусмотрительности. Пришлось бы пилить до Питера на такси, сколько, интересно, это удовольствие стоит. Поезд тронулся, Юра натянул капюшон, спрятался в него и как мог свернулся клубком. Слезы текли и текли, и скоро намочили ворот толстовки, хоть выжимай. Он надеялся выплакаться и поспать, но сон не шел, и Юра ехал с закрытыми глазами, больше не пытаясь унять внутренний голос, который кричал, бросаясь на ребра, будто на стены: за что вы так со мной? Вот все вы? Зачем вы меня заводите, приласкиваете, прикармливаете? Чтобы бросать? Чтобы вышвыривать из своей жизни, как вшивую кошку, а потом делать вид, что ничего не было? Зачем? За что? Не трогайте меня больше никто! Просто не трогайте! Я сам. Я как-нибудь сам. Спустя час всё-таки вышло задремать, а когда Юра проснулся, внутренний голос уже сипел, сорванный, и не так яростно рвал нутро, хотя и болело внутри, и царапало. Я уже взрослый, думал Юра, возвращаясь домой, туда, где его ждал кот. Уже совершеннолетний, а значит, пора оставить детскую веру в чудо. В то, что всегда будет праздник, ёлка, любимый тренер, дедушка, Отабек. Что всё так или иначе к нему вернется. Чуда не будет, Юра, смирись. Но когда он, сам не свой от дороги, мокрой погоды, рваного сна и не закрывавшего рот таксиста выволок из лифта свой чемодан, у двери его квартиры на уложенном на подъездный пол чемодане восседал Отабек Алтын.