Стервятник

      — Смотрите, кто идет.       Эле́йв и Ге́нрих обернулись — там, в конце длинного коридора с высокими окнами, через которые пробивался холодный зимний свет, появился королевский советник.       Разговор затих. Трое альф в полном молчании смотрели, как А́йвэ Салама́ндра шел в их сторону, держа в руках пухлую пачку бумаг. Он изучал их на ходу, перебирал длинными пальцами в тонких перчатках, постоянно перекладывал одна на другую и был так сосредоточен, что совсем не замечал, как три пары глаз глядели на него, высматривая каждый его шаг. Одни глаза смотрели недовольно, другие — недоверчиво, третьи — растерянно.       — Важная птица летит по делам, — не удержался от едкого замечания А́лвис.       Советник был тепло одет, и одежда его была плотная, скрывающая все тело, как латы, — можно было бы подумать, что он так одевался из-за особенно холодной в этом году зимы, но все точно знали, что он будет ходить так и летом, променяв теплую шерсть на лен или шелк. Лицо его имело привычное спокойное, немного равнодушное выражение, а взгляд — ровный, прямой, даже пронизывающий. Всегда невозмутимый, всегда с прямой спиной и высоко поднятой головой, всегда недвижимый, как скала, и всегда такой отстраненно-вежливый — этим он и раздражал Алвиса.       Айвэ Саламандра заметил их только тогда, когда оказался совсем рядом. Он поднял голову, окидывая троих альф взглядом, и сделал слабый вежливый поклон, недостаточно глубокий, чтобы остановиться и заговорить, но достаточный, чтобы поприветствовать.       — Ваше Высочество, — произнес он. — Господа.       И ушел дальше по своим делам. В его словах не было ничего теплого, но и грубости тоже не было — Айвэ Саламандра разговаривал всегда безучастно, беспристрастно и был одинаково вежлив как с принцем, так и со слугой. От этого его находили человеком бездушным.       — Еще только восемь часов, а он тут как тут, — бросил Алвис и скрестил руки на груди, вперившись взглядом в чужую спину. — И чего ему дома не спится в такую рань?       Генрих поспешил вступиться за ушедшего советника:       — Между прочим, он работает, пока ты спишь до обеда после ночных кутежей. Счастье, что сегодня ты трезв в честь утренней охоты.       Алвису нечего было возразить.       Алвис был кутилой, бездарем и лентяем, а советник — человеком очень обстоятельным, сдержанным и ставящим работу на первое место, и они очень быстро невзлюбили друг друга. Алвис открыто насмехался над Саламандрой, а тот в ответ кривил лицо, ведь даже его безупречные манеры не могли скрыть этой очевидной неприязни. Найти общий язык им было тяжело: шуток друг друга они не понимали, образ жизни вели слишком разный, а представления о приличиях были совершенно противоположны. Словом, советник был Алвису совсем не по душе, но Генрих и Элейв знали, что у них это взаимное.       — Он умный человек и верно служит моему брату, — поддержал Элейв Генриха. — Может быть, он тебе не нравится, но он много работает на благо Адало́нии. Ты злословишь о нем при любом удобном случае.       Когда Алвис фыркал в спину королевского советника, он, признаться, ожидал получить поддержку, но теперь понял, что на него все еще злятся из-за недавнего случая, когда он напился до такой степени, что едва не поставил на кон любимую трость Генриха. Его вовремя остановили, но слухи об этой выходке быстро распространились среди дворцовых сплетников, приковав внимание как к трости, так и к ее обладателю. Генрих был не в восторге.       — Или ты завидуешь ему? — спросил Элейв. — У него и семья, и жалованье приличное.       — Чему тут завидовать? — отозвался Алвис, поморщившись. — Он же ужасно скучный. Посмотрите на него!        Элейв тихо засмеялся и продолжил:       — Например, тому, что сейчас о нем говорят. Что он сын истинной пары.       Алвис и Генрих с недоумением взглянули на него. Элейв был известен непричастностью к распускаемым во дворце слухам, и оттого друзья подивились той уверенности, с которой он сделал подобное заявление.       — Случайно услышал, как два графа обсуждали таланты господина Салама́ндры, и посчитал их доводы весьма убедительными, — ответил Элейв на их немой вопрос. — Он талантливый и сильный человек. Я склонен верить этим слухам.       Генрих и Алвис переглянулись. Дети истинных пар считались уникальной редкостью, и их ценность заключалась в природной одаренности. Подавляющее большинство тех ученых, правителей и полководцев, что внесли выдающийся вклад в историю, были детьми истинных. И королевский советник, блиставший редким умом и бывший всегда на шаг впереди соперников, заслуживал считаться одним из них.       — Но, позвольте, Ваше Высочество, — заговорил Генрих, прикладывая ладонь к сердцу, — все мы не обделены талантами. Может, мы не дети истинных, но не говорите так, будто только истинность нас и определяет.       Генрих, обладающий обостренным чувством справедливости, не мог оставить высказывание принца без внимания, и Элейв решил, что самое время ловко соскочить с неприятного перешептывания за спиной советника. Он повернул разговор в другое русло, и вскоре друзья уже не думали о предмете недавнего обсуждения, вспомнив, что их ждет утренняя охота на лисицу.       Тем же вечером Элейв сел у окна, терпеливо дожидаясь, когда Тали́ напитает его волосы кедровым маслом. Каждое утро и вечер его причесывали, подравнивали бороду, подпиливали ногти — и это была лишь часть той работы, которая лежала на плечах Тали. Элейв не выбирал эти правила, но покорно им подчинялся. Репутация и титул требовали от него выглядеть лучше остальных, и когда прислуга ухаживала за ним, он предпочитал разглядывать покидающую дворец знать или смену караула в десять часов.       Пока Тали был занят вечерней рутиной, Элейв заметил, как ко дворцу подъехал крытый экипаж с запряженной четверкой лошадей. Дверь открылась, и на мороз вышел молодой миловидный омега — Ааро́н Салама́ндра. Известный скромным добрым характером, он вышел замуж за королевского советника еще пять лет назад, хотя всем было известно, что он никак не мог составить хорошую партию для такого человека, как А́йвэ Салама́ндра: Аарон в прямом смысле был подобран им без гроша в кармане и был супругом очень невыгодным.       Элейв, внимания которого жаждали многие омеги, к двадцати двум годам научился видеть настоящую красоту. Аарон был очаровательным юношей с безупречной осанкой и мягкой притягательной улыбкой. У него была приятная гармоничная наружность, но важнее этого были его доброта и отзывчивость, его сердобольность и неравнодушие к бедам окружающих, готовность помочь и утешить. Он не имел врагов во дворце, хотя и являлся супругом самого близкого к королю человека — таково было чудо его натуры. Альфы почитали его, уважая его скромность, а омеги не видели в нем соперника, и оттого Аарон Саламандра был желанным гостем в каждом доме. Его любили и ценили по-настоящему, и Элейву казалось, что более совершенного омеги встретить нельзя.       Навстречу Аарону из дворца вышел королевский советник в теплой меховой накидке. Он подарил супругу целомудренный поцелуй в лоб, и затем оба они сели в экипаж, скрываясь от взора Элейва.       — Я закончил, Ваше Высочество, — тихо сказал Тали, оставляя золотые волосы Элейва на плечах. Принц проводил взглядом удаляющийся экипаж, а затем отвернулся от окна, встал с места и позволил слуге задернуть плотные шторы.       — Айвэ Саламандра очень сдержанный человек, — заговорил вдруг Элейв. — Но меня поражает, какой живой супруг ему достался. Аарон Саламандра добрейшей души омега, но муж у него...       Голос Элейва выражал всю его задумчивость, и Тали, расправив постель господина, ответил с улыбкой:       — Они любят друг друга, это все знают. Наверняка его сдержанность пропадает, когда они оказываются наедине. У них ведь есть сын. Вы не вхожи в их дом, откуда же вам знать, как между ними обстоят дела на самом деле?       Элейв остановился у постели, и Тали принялся помогать ему раздеваться, поднося спальную хлопковую рубашку.       — Боюсь, он женат на работе и семья для него второстепенна, — сказал Элейв и, когда переодевание было закончено, осушил поданный ему стакан яблочного сока, который он по традиции пил на ночь. — Не понимаю, как он и Его Величество могут быть хорошими друзьями. Советник сильно изменился за последние годы.       — Люди меняются, господин. Они с юных лет вместе, у них общие цели, — заметил Тали. — Порой этого вполне достаточно для хорошей дружбы.       Элейв сделал вид, что согласился с его словами, и лег в постель.       — Ступай спать, — сказал он, накрываясь одеялом. Тали погасил лампу, пожелал ему хорошего сна и покинул комнату.       Элейв лег удобнее, когда в голову ему пришла мысль: обычно он не интересовался личностью королевского советника и не стал бы говорить о нем с Тали, если бы Алвис не был так недоволен утром. Элейв и Айвэ никогда не были близки, несмотря на несущественную разницу в возрасте. Айвэ всегда был тактичен и проницателен, чтобы не дергать струны чужой души, и казалось, что дружба с третьим принцем его никак не интересовала. Он обладал множеством талантов, но ни с кем не соревновался, и его непоколебимая уверенность в своих силах, твердая, как гранит, осанка, спокойный благородный взгляд — все это говорило о редкой породе этого молодого человека. Айвэ был высокородным господином своей страны, но была в нем еще одна особенность, которую Элейв никогда ни с кем не обсуждал, предполагая, что будет слишком по-юношески озвучивать подобное — глаза молодого Саламандры. Это был не просто зеленый — они имели дивный изумрудный цвет с золотой каймой у зрачка. Когда впервые Элейву довелось встретиться взглядом с советником, его душа ощутила необъяснимый трепет, но в том юном возрасте он так и не смог понять, что испытал, а с течением времени ему начало казаться, что все это было детской глупостью, не более чем интересом к иностранной внешности.       А интересоваться было чем. Адалонцы по большей части были русы, и их светлая кожа имела теплый золотистый оттенок. Они все будто были сотканы из лучей солнца, и оттого черный плотный волос советника так выбивался на их фоне. Его длинное лицо обладало выразительными яркими чертами, отчего смотреть на него хотелось дольше, чем позволяли приличия. Он считался весьма привлекательным альфой с диковинными чертами, потому как кожа у него была бледная и холодная, будто он приехал с дальнего севера, а не из страны, где никогда не видели снега. Телом он был крепок и гибок, однако Элейв подозревал, что силы в нем не так много, как кажется.       И насколько приятной была его внешность, настолько же неприятным был его характер. Саламандра был требовательным человеком, очень усидчивым и усердным, но он был до того закрытым и отстраненным, что всякий раз, когда он глядел на людей, казалось, будто смотрел он не на них, а через них. У него не было друзей — только союзники, и даже если он редко выходил из себя, рядом с ним находиться было до крайности неприятно. Казалось, он был сам по себе: вежливо улыбался избранным, карал неугодных, но сердце его было пусто.       Старые чиновники и главы семей очень любили его за рассудительность, но молодые не хотели приглашать его в свой круг: с ним было ужасно трудно и, признаться, страшно, потому что тот имел слишком большую власть, чтобы быть с ним на равных. А еще потому, что родители вечно сравнивали их с Айвэ Саламандрой, который в свои двадцать пять лет имел такое положение, какое многим и не снилось: «Айвэ Саламандра то, Айвэ Саламандра это, бери пример с Айвэ Саламандры, у него в твоем возрасте должность и семья!» И хотя Элейв бесконечно уважал чужое трудолюбие и признавал ум, ему тоже не хотелось дружить с таким человеком, поэтому он редко останавливал Алвиса, если тот дурно отзывался о Саламандре.       Впрочем, позабыв об этом маленьком эпизоде необычайно быстро, он закрыл глаза и провалился в блаженный сон.       Тем временем экипаж следовал по столичным улицам в загородное поместье. Было уже очень поздно, темно и холодно, и на улицах не было ни души. Кучер, щурясь, высматривал дорогу в ночной мгле, а внутри, задернув шторы, сидели господа в теплых одеждах.       — В последнее время ты возвращаешься домой позже обычного, — взглянул Аарон на супруга. В голосе его сквозило легкое осуждение вперемешку с волнением, свойственные каждому омеге, которому есть кого ждать по вечерам.       Айвэ тихо вздохнул. Он знал, что не стоит обещать в следующий раз вернуться пораньше — ведь он не исполнит этого обещания. Но Айвэ все равно ценил заботу Аарона и старательно оберегал семью, не позволяя касаться дел государства и вкушать тягот жизни.       Советник приобнял его и позволил уложить голову на плечо, ослабляя чужое недовольство. Аарон был слишком юн — ему едва исполнилось девятнадцать — и еще не умел сопротивляться его бережным крепким объятиям, раз за разом падая жертвой этого ласкового жеста.       — Зимой всегда больше дел, чем летом — успокоил его Айвэ. — Тебе следовало лечь спать, я бы сам добрался до дома.       Аарон прикрыл губы ладонью и едва сдержал зевок. В семье Саламандр все ложились спать в десять часов, — если, конечно, их не приглашали на бал, — но в последнее время сон откладывался до полуночи, что для поместья было неслыханно. Аарон имел право упрекать Айвэ в неразумности, потому как без присутствия хозяина прислуга не имела права даже запереть на ночь дверь.       — Завтра я буду дома, — окончательно убаюкал Айвэ супруга.       Аарона устроил такой ответ, и он решил больше не донимать разговорами уставшего советника. Айвэ приподнял штору и, прикинув, сколько еще им ехать, откинул голову назад. Глаза закрылись сами собой, и он решил дать себе поблажку и завтра вдоволь выспаться.       Снег валил так обильно, что не знай кучер дорогу по памяти — он бы непременно заблудился. За одиннадцать лет жизни в Адалонии Айвэ еще не доводилось видеть такой холодной зимы с настолько обильными снегопадами. Через час экипаж остановился, и Айвэ, вздрогнув спросонья, обнаружил, что Аарон тоже задремал, спрятав лицо в мехах его мантии. Он тихо сопел, обнимая руку супруга, и тот, решив, что не следует просить об этом кучера, вынес его на улицу на руках, закрывая собой от ветра и снега.       — Я могу помочь, если прикажете, — произнес возница, но Айвэ предпочел найти слуге более полезное занятие:        — Мне нетрудно позаботиться о супруге, Фа́лко. Лучше займись лошадьми.       Оставляя следы на засыпанной снегом дорожке, Айвэ старался не потревожить сон Аарона. Супруг всегда спал крепко: он жил в роскоши и достатке, оттого ни о чем не беспокоился и дремал без тяжелых мыслей. Айвэ заботился о нем так же, как заботится отец о любимом сыне, и донести задремавшего юношу до постели было для него обычным делом.       Загородное поместье королевского советника — отрада его души — было скрыто от посторонних глаз аллеей из глициний и великолепным садом в пятьдесят гектаров. В сердце поместья лежало большое чистое озеро, и летом домочадцы и прислуга собирались на завтрак на берегу, скрываясь от палящего адалонского солнца в тени деревьев. Дом, выбеленный известкой, имел всего два этажа, чердак и четыре колонны у входа, где свет не тушили до тех пор, пока хозяин дома не возвращался на выходные. Неподалеку стояла сосновая резная беседка, выкрашенная в белый, в которой Аарон души не чаял, часто отдавая поручение слуге накрывать там в хорошую погоду. Словом, поместье со звучным именем Свеллендэ́м стало настоящим семейным гнездом для семьи Саламандр, тревожить который никому еще не приходилось: если в столичной усадьбе Эдельфе́йд часто устраивались балы и встречи, то здесь редко бывали лишние посетители и незваные гости.       Дверь ему открыл Мево́ль.       — Вы сегодня поздно, — произнес он негромко, впуская хозяина в дом.       — Ты не первый, кто говорит мне об этом, — отозвался Айвэ тихо, чтобы не разбудить спящего на руках супруга. — Помоги уложить Аарона спать.       Меволь присматривал за домом, пока Айвэ был во дворце, и именно с него был спрос за любую неурядицу, случившуюся в отсутствие хозяина. Он обычно встречал и провожал Айвэ, следил за распорядком дел в доме и всегда должен был отчитываться хозяину о любой проблеме, которую прислуга доносила через него. Его устами Айвэ оглашал распоряжения для домочадцев, если не мог сообщить лично, и, в целом, Меволь вполне мог называться его правой рукой по части управления бытовыми вопросами.       В сопровождении Меволь Айвэ поднялся вверх по лестнице, зашел в одну из комнат в восточном крыле и уложил спящего супруга на постель. В спальню, услышав шум, неслышно проскользнул голубоглазый тонкотелый слуга, молчаливо поклонился, и Айвэ доверил ему заботу об Аароне, зная, что Ману́ обо всем позаботится.       Айвэ и Меволь покинули спальню и направились в западное крыло, полностью принадлежавшее хозяину дома.       Комната советника отражала в своем убранстве всю полноту его рода деятельности: выкрашенная в небесно-голубой, украшенная росписями и золотыми барельефами, она никогда не принимала гостей. В центре стоял круглый стол с недопитой бутылкой вчерашнего вина и диван, обитый бордовым бархатом. Возле окна расположилось трюмо с изящным табуретом и множеством флаконов у зеркала; в полукруглой нише справа от двери поместилась личная библиотека с собраниями редких коллекционных сочинений, политических, философских и медицинских трактатов. В таких же нишах располагались шкафы с золочеными ручками, а слева, возле большого дубового стола, стояла широкая кровать с тяжелым балдахином.       После омовения Айвэ облачился в шелковую сорочку и домашний халат, присел за трюмо и принялся расчесывать волосы, обращаясь с ними так бережно, как если бы они были его единственной драгоценностью. Они были черные, как жидкий обсидиан, и блестящие, очень густые и тяжелые, и в них была заключена особенная южная красота, какую ожидаешь увидеть, когда перед тобой стоит далматский человек. Айвэ обращался с ними с особенной нежностью, расчесывал медленно и аккуратно, и когда заплетал их в косу, она тяжело укладывалась прямо ему на хребет, ни вправо, ни влево, а четко посередине.       Меволь укладывал грязную одежду советника, чтобы затем почистить ее. Несмотря на небывалую силищу в руках этого омеги, Айвэ доверял ему даже чистку любимых драгоценностей, потому как Меволь был крайне опытным слугой и мог управиться с любой задачей. В комнате царило гармоничное молчание, пока Меволь не решил нарушить его:       — Э́лмер очень скучает по вам. Вы стали возвращаться домой позже обычного.       Айвэ ценил Меволь и Ману за немногословность и исполнительность и всякий раз прислушивался, если те желали высказаться.       — Я буду в Свеллендэме два дня, — ответил Айвэ, откладывая расческу и нанося на лицо крем из миндального масла и молока. — Тем более скоро зимний бал, Его Величество выделит мне несколько дней отдыха. Ступай спать.       Меволь решил не продолжать тему, замусоленную уже не первую сотню раз, но на выходе из комнаты остановился, оглядываясь.       — Элмер написал новый романс, — сказал он. — Хочет, чтобы вы послушали его завтра.       Айвэ поднялся и ослабил тяжелый пояс бархатного халата, намекая слуге, что пора бы позволить ему отдохнуть.       — Непременно. А теперь дай мне отдохнуть.       Айвэ потушил светильники, расправил постель и дождался, когда шаги Меволь окончательно стихнут. Дом наполнился ночной тишиной.       Они разговаривали об этом тысячу раз, и тысячу раз домочадцы просили его не ставить дела Адалонии выше собственной безопасности: если хоть одна живая душа за пределами этого дома узнает, что Айвэ Саламандра — омега, его привычная мирная жизнь рухнет, как карточный домик.