Стервятник

      Когда беспокойная детская ручка коснулась ладони Айвэ, измотанного работой, тот лишь отвернул голову и неразборчиво что-то промямлил, не желая просыпаться. Плотные шторы не пропускали ни единого лунного луча, но нетрудно было понять, что на часах едва пробило три. Уснувший крепким сном, он и не проснулся бы вовсе, не позови его тонкий взволнованный голос:       — Отец?       Айвэ вздрогнул и приоткрыл глаза, силясь понять, кому понадобилось нарушить его покой в разгар ночи. Лишь спустя мгновенье он все понял и вновь устало закрыл глаза.       — Милый, дай отцу отдохнуть, — попросил он, готовый вновь провалиться в сон. Напоследок погладив ладонь сына, он напомнил собственной совести, что порой этого бывало вполне достаточно, чтобы успокоить Элмера. Айвэ был бы рад сейчас же уснуть, как вдруг сын заполз на постель и настойчиво дернул его за плечо.       — Хвост украли! — испуганно заговорил Элмер ему в ухо.       Айвэ тихо застонал. Как бы сильно он ни любил Элмера, ему вновь пришлось предстать перед выбором: уделить время сыну или встать на скользкую дорожку равнодушного родителя и дождаться, когда тот сам решит вернуться в постель. И всякий раз он поднимался, как бы сильно ни хотел спать, и держал эмоции в узде, не позволяя себе раздражения или резкого слова. Элмер воспитывал его раз за разом, сам того не понимая, укрепляя в Айвэ терпение и размеренность действий.       Он сел на постели, силясь понять, о чем идет речь, и в памяти возникла сказка об олененке, потерявшем хвост из-за беспечности. Айвэ однажды придумал эту историю, чтобы преподать Элмеру урок, когда тот был невнимателен, но Элмер совершенно не понял ее, однако очень полюбил — с детьми часто такое случается. Айвэ множество раз приходилось рассказывать ему эту сказку, чтобы теперь не вспомнить тот самый потерянный хвостик. Он перевел взгляд на Элмера, широко распахнувшего подернутые бельмом слепые глаза, и прикрыл зевок ладонью. Приступы лунатизма у Элмера уже не были для семьи чем-то пугающим, но из всех домочадцев он посещал спальню Айвэ чаще всего.       — Вот как, — произнес слабым голосом советник, выползая из постели и поднимая ребенка на руки. — Тогда пойдем искать хвост.       Элмер обвил руками шею отца, и Айвэ тихо вышел из комнаты, направляясь в восточное крыло. От таких ночных подъемов он сильно утомлялся. При всей любви к Элмеру, он, как и любой родитель, ощущал стойкую потребность в уединении от домашней суеты и дворцовых дел и вместе с этим понимал, что завтра утром он проснется и снова будет со своей семьей, и жизнь его пойдет по-прежнему. Все звуки в доме стихли сразу после полуночи, и только глава семьи теперь одинокой тенью неслышно ступал по богатым коридорам: он так хорошо выучил дорогу к спальне сына, что мог найти ее с закрытыми глазами. В доме Айвэ не хранились портреты — вместо этого стены были обиты узорчатыми тканевыми обоями. Традицию хранить портреты в доме он считал дуростью, и оттого ночью никакие глаза, даже нарисованные, не стали свидетелями вынужденной прогулки.       Добравшись до восточного крыла, Айвэ вошел в одну из спален, укладывая Элмера в постель. Тот, успокоенный присутствием отца, был послушен. Айвэ давно привык к самым разным сюрпризам от Элмера, и потому вновь проявлял родительское терпение, поглаживая ребенка по руке.       — Я найду хвост к утру, засыпай, — сказал он тихо, целуя Элмера в лоб.       Айвэ мог шептать любую чепуху, чтобы успокоить сына, и тот засыпал на удивление легко. Глаза сами собой закрылись, и Элмер откинул голову на подушки, почти сразу погружаясь в сон. Айвэ постоял еще немного рядом, накрыл его одеялом и покинул комнату.       На обратном пути в спальню он остановился у окна в коридоре, замечая укрытый снежным одеялом двор, и на мгновение вновь ощутил тот восторг, испытанный им в четырнадцать лет, когда он впервые после прибытия в Адалонию увидел снег. Для юноши, выросшего среди инжирных садов и необъятных степей, зима запомнилась волшебной порой, ставшей для него символом новой жизни. Как бы сильно ни обжигал кожу холод снегопадов, Айвэ всякий раз чувствовал невообразимое спокойствие, когда наблюдал, как медленно снежинки падали с небес.       Наваждение спало, когда окна задребезжали от сильного ветра, и он вернулся в комнату, вновь укладываясь в постель.       Айвэ всегда совершал утренние прогулки в одиночестве, затем завтракал, и часто проводил выходные за чтением и другими занятиями для души или отдавал все выходные семье, которая нуждалась в его присутствии. Когда Айвэ проснулся, на часах пробило восемь. По утрам ни одна живая душа не решалась потревожить его, пока он сам не спускался вниз, зная, что для Айвэ утреннее время в выходные дни священно — сложно не считаться с желаниями хозяина дома, — ведь только утром он мог вдоволь поваляться в постели. Он привел себя в порядок, оделся, скрыл руки в тонких перчатках и спустился на улицу.       Погода во дворе стояла пречудесная. Деревья, украшенные инеем и укрытые снежными шапками, казались вырезанными из хрусталя, и белое от наплывших облаков небо предсказывало скорейший снегопад. Дорожки, подметенные заблаговременно до прогулки Айвэ, не пачкали обуви, и, вдохнув морозный воздух полной грудью, он оглядел двор и неспешно направился к конюшням. Наслаждаясь недолгим утренним одиночеством, неспешно прогуливаясь по двору поместья, он подумал, что никогда не сумеет привыкнуть к красоте адалонских зим — настолько они казались ему волшебными.       Айвэ вошел в конюшни и вновь застал Фалко за работой. С раннего утра тот чистил и кормил лошадей, выгонял их для круговой пробежки и укрывал теплыми пледами, не позволяя озябнуть. Айвэ всегда знал, что такое отношение к лошадям у Фалко было воспитано кровью: его отец и отец его отца тоже ухаживали за лошадьми всю жизнь. Всякий раз он убеждался, что не прогадал, когда привлек к себе на работу одного из своих податных людей, который хорошо знал свою работу и умел держать язык за зубами. К тому же Фалко был особенно хорош собой, что позволяло каждому омеге в доме украдкой любоваться им, чтобы скрасить мертвый штиль в личной жизни.       — Я едва проснулся, а ты уже трудишься. — Айвэ огляделся, подмечая общую приятную чистоту. Он был редким гостем в конюшне, и оттого Фалко с удивлением сделал поклон и распрямился, не заметив застрявшую в волосах солому. — Как поживает моя любимица?       Любимая кобыла Айвэ была родом из Далматии, и если возвращаться в страну коневодов он не желал, то лошадей оттуда закупал с большой охотой. Айвэ почти не ездил верхом, в этом не было никакой надобности: он был достаточно состоятелен, чтобы позволить себе экипаж из четверки таких лошадей. Но, как и любой богатый человек, он имел право иметь любимую кобылу, даже если редко запрягал ее.       — Она мало двигается в последнее время. Не хотите купить нового коня вместо нее, чтобы она уделяла время жеребенку, когда он родится? — поинтересовался Фалко.       — Нет. Другой конь мне не нужен, — ответил Айвэ, а затем подошел чуть ближе, окинув хозяйским взглядом стойла. — Но у меня есть мысль, которая придется тебе по душе: я хочу приобрести участок в пятьдесят гектаров и разводить лошадей. Наш сосед продает свою землю. Куплю молодых кобыл, жеребцов и жеребят, чтобы через пару-тройку лет у меня был выводок молодых трехлеток. Уход за ними ляжет на твои плечи. Если все будет хорошо, найму тебе напарника и куплю еще лошадей.       Покупка новой лошади всегда была для Фалко праздником, и он был рад служить человеку, который поощрял эту его любовь, доверяя ему такую работу. Он распрямился, и в ту же секунду один из жеребцов, стоящий в стойле, фыркнул и доверительно ткнулся мордой ему в плечо, желая привлечь внимание. Фалко был не только любимцем лошадей, но и Айвэ порой относился к нему лояльнее, чем следовало бы. Работал он всегда на совесть, лишнего не болтал, и оттого Айвэ не был с ним строг и никогда не ругал, даже если тот совершал оплошность. Аарон иногда подшучивал над Айвэ, подмечая, что в некоторой степени даже несгибаемый королевский советник подвластен красоте альф.       — Опять что-то задумали, — произнес Фалко, погладив жеребца по морде и утолив его жажду внимания. — Зачем вам молодые лошади? Неужто хотите устраивать скачки?       Айвэ только потер чуть озябшие руки.       — Все-то тебе расскажи, Фалко, — отмахнулся он. — Лучше подумай, как будешь следить за целым табуном.       Фалко не стал расспрашивать, наверняка справедливо решив, что это не его ума дело, и Айвэ, попрощавшись, покинул конюшни.       Он хотел прогуляться до озера, но уже через десять минут окончательно озяб и вернулся домой, свежий и бодрый после утренней прогулки. Он переобулся в домашние туфли и вошел в столовую на первом этаже. Ману уже подготовил стол и готовился подать завтрак: кашу, вишневое варенье, творог, десерт, жареных цыплят и непременно чашечку кофе для Аарона. Несмотря на то, что хозяин дома в силу некоторых своих недостатков обходился весьма пресными основными блюдами, он никогда не скупился на вкусную пищу для домочадцев. Недавно проснувшийся Аарон держал на коленях Элмера и тихо разговаривал с ним, а бодрый в любое время суток Меволь молчаливо дожидался наступления трапезы. Только заслышав шаги отца, Элмер повернулся в сторону вошедшего Айвэ.       — Отец! — воскликнул он, отвлекаясь от Аарона и протягивая вперед руки в надежде, что Айвэ коснется их. Комната сразу оживилась.       — Фалко предпочитает нам молодых кобылиц, с раннего утра работает за стойлом, — посмеялся Айвэ, поднимая Элмера на руки и целуя его в щеку. — Что же тебе сегодня такое снилось, мой зайчик? Опять пришел к отцу посреди ночи.       Для Элмера не был секретом его лунатизм, и он только смущенно смеялся, когда кто-то рассказывал ему, что он вытворял ночью. Он звонко поцеловал Айвэ в щеку, зная, что никто не потребует от него извиняться за такие ночные прогулки. Элмер обладал не только внешностью белокурого небожителя с большими, пусть и незрячими глазами, но и невероятной привязанностью к отцу — он сел на руках так, как садятся горячо любимые дети, не волнующиеся, что их ссадят за чрезмерную веселость.       — Сегодня подадут десерт с клубникой, который ты хотел, — улыбнулся Аарон, пригладив платье и жестом приглашая Айвэ присесть. Тот усадил Элмера по правую руку от себя и сел во главе стола. — Наконец-то ты увидишь, что написал Элмер для нас! Чудесная мелодия.       Элмер сразу приосанился, но хвастаться вслух не стал. Айвэ заметил это и пообещал, что после завтрака они все вместе обязательно посмотрят ноты нового романса. Когда Ману молчаливо закончил накрывать, Айвэ пожелал всем приятного завтрака, и семья приступила к трапезе, которая обычно проходила весело, с разговорами и новостями.       После завтрака семья расположилась в большом зале с роялем. Айвэ мог бы уйти в кабинет, чтобы заняться своей второй работой, которая приносила ему значительно больший доход, чем жалованье во дворце, но он обещал побыть с домашними и слово свое держал. Элмера усадили за рояль, и руки его, вспорхнув над клавишами, заиграли нежную мелодию. Его музыкальный талант, в наличии которого даже у столичных учителей не было сомнений, вновь проявил себя, и Айвэ слабо улыбнулся, наслаждаясь чистым голосом Аарона, тихо распевающим слова, которые видел впервые, а затем взялся и за свою партию. У него был бархатный низкий голос, а у Аарона — высокий и тонкий, и Элмер часто писал партии именно для них, потому что ему очень нравилось, когда родители пели вместе. Айвэ не питал особенной любви к пению, хоть и был ему обучен, но знал, что Аарону это очень нравилось, поэтому уступал ему.       Никто никогда не говорил этого вслух, но домашние догадывались, что Аарон, которому так не хватало любви альфы, черпал из этих романсов то немногое, что мог. Айвэ был ему всего лишь опекуном, не любовником, спали они по разным комнатам и имели договоренность никогда не питать друг к другу никаких чувств, кроме дружбы. Но нежное молодое сердце желало той любви, которую мог дать ему только настоящий муж. Вынужденная ситуация — а Аарон, будучи в законном браке, даже помыслить не мог об измене — заставляла его искать утешение хотя бы в стихах произведений, что писал Элмер. Он был романтичен душой и религиозен до крайности, что несколько осложняло ему жизнь. Пока Айвэ видел в браке только выгоду, Аарон относился к нему со всей серьезностью и полагал, что если он поклялся хранить верность, то следует держать слово, даже если в первую ночь после свадьбы выяснилось, что муж оказался омегой.       Так они развлекались, потеряв счет времени. Элмер сыграл с Аароном в четыре руки, они вспомнили старые пьесы, обсудили недавний новый вальс придворного композитора и еще очень долго разговаривали. Ману только-только принес им фрукты, когда в дверь дома вдруг настойчиво постучали.       Все звуки в поместье мгновенно стихли. Айвэ резко повернул голову, будто сторожевой пес, и прислушался. Голос Аарона оборвался, и даже Элмер замер, испуганно подобравшись: он точно знал, что в выходной день к ним приходили очень редко. Стук усилился. Айвэ и Меволь, нахмурившись, переглянулись. Свеллендэм был тихой деревенской местностью, и соседями здесь стали такие же уставшие от шума столицы аристократы, которые желали провести эти дни в уединении и спокойствии. Они редко беспокоили друг друга, а если такое случалось, стук никогда не был таким громким и настойчивым.       — Продолжайте, — сказал Айвэ, отложив партитуру и, нахмурившись, направился в прихожую. Меволь последовал его примеру, и когда они оба прошли к двери, он отворил ее, и в дом ввалился посыльный из дворца в красной форме. Он гнал коня во весь опор, чтобы добраться до уединенного поместья, и теперь, не дав себе возможности перевести дух, поклонился сбитому с толку Айвэ, сглатывая подступившую слюну.       — Его Высочество при смерти!       Эта новость обрушилась на них как снег в июле, и даже Меволь, не имеющий никакого отношения к королевской семье, замер, пораженный неожиданным известием. Элейв, даже будучи принцем и потомком небожителей, представлял собой совершенно безобидного человека без притязаний на королевский трон и был настолько приятным мужчиной, что к своему возрасту не нажил злейших врагов, — Айвэ принимал это скорее за отклонение, чем обыденность.       Айвэ первым пришел в себя.        — При смерти? — спросил он оторопело, возвращая себе твердость голоса. — Что случилось?       Посланник поклонился, делая несколько шагов назад. Очевидно, он торопился настолько, что не мог задержаться здесь дольше, чем хотел бы.       — Его Величество приказал мне ничего не рассказывать, а вам — немедленно явиться во дворец, — произнес он виноватым голосом, как и любой слуга полагая, что господа могут раздражаться из-за нехороших вестей. — Вас уже ждут во дворце.       Он покинул дом, оставив Айвэ и Меволь в замешательстве, вскочил на коня и направил его обратно во дворец.       Когда же они вернулись и рассказали о случившемся, Аарон побелел от ужаса и прикрыл рот ладонью. Айвэ с юных лет рос в кругу монаршей семьи и всячески оберегал теперешнего короля и принца, стараясь быть как можно ближе к трону, чтобы в нужный момент перехватить пущенную врагом стрелу. Но его сил оказалось недостаточно.       — Я должен ехать в столицу, — сказал наконец Айвэ, разрушив гнетущее беспокойное молчание. Аарон засуетился, поднимаясь с места, и если бы он мог помочь, то отправился бы вместе с Айвэ, но понимал всю бесполезность своего участия в таких вопросах.       Айвэ коротко поцеловал Элмера и взлетел по лестнице в спальню, торопливо переодеваясь. На улице Меволь потребовал от Фалко как можно скорее подготовить экипаж для пути в Ли́цию, и когда конюх уже подъехал к дому, Айвэ одним прыжком заскочил внутрь, и они двинулись во дворец.       Первый королевский советник оберегал правящую семью от любых напастей. Он берег короля Альви́диса, совершенно не желающего иметь тот статус, что имел, и приглядывал за вторым принцем Ли́лиумом до тех пор, пока тот с мужем не уехал на восток. Третий принц Элейв тоже был под его строгим надзором, несмотря на различия между ними, которые не позволяли поддерживать даже приятельские отношения. Королевская семья могла и не догадываться, насколько важна для первого советника, но теперь именно по его недосмотру один из самых мирных людей дворца теперь оказался в опасности. Он случайно упал с лошади и что-то сломал? Он заболел? Кто-то пытался убить его?       — Фалко, живее! — приказал он, выглядывая в окно. Возница подстегнул лошадей, и те ускорились.