Сокрушенная

Гера сидела на троне подле Зевса и не переставала улыбаться. Очередное празднество, очередная пытка. Гера уже ничего не чувствовала, кроме бесконечной усталости, которая сопровождала ее бесконечную жизнь. У нее не осталось сил даже на проклятья и ненависть. Пустой взгляд Геры скользил по многочисленным гостям, которые собрались сегодня на Олимпе. Гестия с Деметрой как всегда сжались где-то в углу, тихо переговариваясь о чем-то. Сестры всегда были близки, в отличие от Геры, которая постоянно не вписывалась. Гестия и Деметра всегда ей казались наивными и недальновидными, но сейчас верховная богиня им даже отчасти завидовала. Их свобода казалась упоительной и манящей, в то время как Гера была заперта в золотой олимпийской клетке, а ее тюремщик не спускал с нее глаз ни на секунду. Иногда Гере казалось, что единственным способом сбежать с Олимпа была лишь смерть, но ирония состояла в том, что бессмертным смерть не была доступна. Афина нарывалась на бой с Аресом. С ее губ слетали лишь грязные ругательства, пока она бралась за ксифос. Арес не уступал своей единокровной сестре и так же жаждал схватки, но лишь Гера знала, что после дневных склоков и показательной ненависти следуют проведенные друг с другом ночи. Раньше это забавляло царицу Олимпа, сейчас же ей это даже не казалось хоть на малую толику интересным. Посейдон пил на спор с Дионисом и Гермесом. На каждом празднестве у этих троих сохранялась эта маленькая традиция, и на каждом празднестве выигрывал Гермес. Как эти два дурня еще не догадались, что бог обмана нагло их водит вокруг своего пальца, Гере было непонятно. Посейдон и Дионис были либо слишком глупы, либо слишком пьяны, чтоб хоть что-то замечать. Эрида и Геката оставались в тени, следя за каждым на Олимпе. Им, казалось, было чуждо веселье, и удовольствие им приносили лишь людские страдания и боль. Здесь они были лишь для того, чтоб отметиться перед Зевсом и не впасть в немилость. Ника и Артемида громко смеялись, пока Аполлон рассказывал свою очередную блистательную шутку, Афродита как всегда очаровывала всех мужчин подряд, выбирая себе нового партнера на ночь, Гефест танцевал с какой-то нимфой, стараясь не смотреть на свою жену Афродиту, Илифия и Геба пытались заставить Энио танцевать с ними, на что та активно сопротивлялась. Нимфы тем временем танцевали перед Зевсом какой-то новый танец, которому их обучили музы, и среди них была… Персефона. Гера задержала взгляд на богине весны и подземного царства, будто бы в первый раз ее видела и пыталась понять, кто она. Рыжие волосы Персефоны выбились из ее простенькой прически, ведь она никогда не любила выглядеть так же вычурно, как Гера. Ее легкий хитон цвета свежей травы буквально танцевал с ней, поднимаясь выше колен. Она счастливо улыбалась и смотрела только на одного мужчину на празднестве. На Зевса. Он отвечал ей томными взглядами, полными желания и обожания. На Геру он когда-то так же смотрел, но это было так давно, что Гере казалось, будто бы это было и вовсе не с ней. Сейчас же Зевс не смотрел на нее даже с равнодушием в своих светло-голубых глазах. Он смотрел на жену так, будто бы ее и вовсе не существовало. Гере, впрочем, было уже все равно, хотя всего лишь несколько столетий назад такой взгляд Зевса мог пробудить в ней жгучую ненависть. Гера опустила взгляд, взглянув на шрамы на своих запястьях. Несколько веков назад, когда она в последний раз испытывала ненависть, Зевс приковал ее цепями между небом и землей. Пару столетий страданий остудили ее пыл настолько, что теперь чувствовать и вовсе не хотелось. Внутри нее была лишь пустота, сравнимая с пустотой Тартара. Она вновь подняла свои пустые зеленые глаза, вновь наблюдая за Персефоной. Радостная, полная жизни, полная новых свершений. Эти чувства всегда были недосягаемы для Геры, с самого своего детства она была окружена лишь болью и страданиями. Для Геры радостью были лишь чужие стенания и мучения. Чужая скорбь была музыкой для ее ушей. Геру не учили, что такое любовь, сострадание, милосердие. Ее учили лишь тому, что вся жизнь — это война и хаос, и сама она — их эпицентр. Другой жизни верховная богиня не знала. Чужое счастье тяготило, заставляя Геру вновь чувствовать отголоски былого отвращения. Царица Олимпа вновь подавила этот порыв. Она не хотела больше ничего чувствовать, не желала больше сгорать от своих чувств. Гера медленно повернула голову к своему мужу, который своим взглядом пожирал свою любовницу. Ни для кого на Олимпе не было секретом то, что Персефона наставила своему мужу, Аиду, рога с его собственным братом, а царь преисподней лишь стерпел. В Гере даже в былые дни не проснулась бы жалость к брату, несмотря на то, что когда-то они были очень близки. Она жалела лишь о том, что сама не преподнесла ему это новость. Когда-то давно, будто бы в другой ее жизни, она бы злорадствовала над ним, истязала бы его, и это доставило бы ей удовольствие, соизмеримое с той болью, что причинил ей Аид. Весь праздник Гера просидела на своем троне, не шевелясь, будто бы каменное изваяние. Счастливая улыбка будто бы была высечена на ее лице, и она не переставала улыбаться. Мышцы щек давно не болели от притворства, как болели раньше. Когда Зевс встал с трона, чтоб продолжить вечер наедине с Персефоной, Гера не испытала никакого облегчения. На ее лице не дрогнула ни одна мышца, хотя Зевс в упор смотрел на свою жену, будто бы ожидая хоть какой-либо реакции. Когда он удостоверился, что ни на него, ни на его спутницу Гера не смотрит даже искоса, он поспешил удалиться. Гера осталась сидеть на троне, продолжая своим безучастным взглядом наблюдать за гостями. После ухода Зевса празднество продолжилось до самого утра, не взирая на то, что самого зачинщика давно не было. Когда отгремели последние схватки Афины и Ареса, когда были выпиты последние глотки вина, когда были перетанцованы все новые танцы, которые успела сочинить Терпсихора, муза танцев, все стали разбредаться. Гера медленно встала с трона. Идти в свои покои не хотелось, в этом совершенно не было смысла. Она уже очень давно не спала и вряд ли уснет под оглушающие крики Персефоны. Покои Зевса находились рядом, и он всякий раз будто бы пытался вывести таким образом свою жену из себя. После возвращения Геры на Олимп этого ему больше не удавалось. Заточение выжгло ее без остатка. Верховная богиня свернула в Олимпийский сад, который круглый год благоухал всевозможными цветами и плодовыми деревьями. Даже свежая трава здесь пахла по особенному, но Геру это давно не трогало. Раньше она приходила в сад, чтоб успокоить бурю эмоций, которая всегда в ней бушевала; труды Деметры всегда будто бы отрезвляли Геру. Весь сад был огромным детищем богини плодородия, созидание чего-то нового и прекрасного всегда было ее сильной стороной. Гера же не умела ничего созидать, кроме страха, войны и хаоса. Ее дети сеяли лишь смерти и разрушения, подстать своей ненасытной, жестокой и беспощадной матери. Гера уверенно шла по лабиринтам сада, зная их наизусть. Она петляла туда-сюда, разминая затекшие после долго сидения на троне ноги, глубоко вдыхая приятный аромат поспевающих апельсинов. Остановившись где-то в центре лабиринта, царица Олимпа. Опершись на высокий кустарник, медленно осела на землю. В свете встающего солнца шрамы от кандалов были ярче, чем при тусклом свете огней факелов. Они сильно выделялись на тонкой бледной коже Геры. Даже Асклепий не смог помочь избавиться от них, ведь цепь ковал сам Гефест. Она до сих пор помнила безжалостные глаза сына, сковывающего свою мать лучшими кандалами, которые он только мог сотворить. «Ты заслужила это», — слышала она голос Гефеста, а за ним последовал смех Зевса, громкий, заливистый, издевающийся. Он насмехался над своей женой и над тем, как быстро все ее покинули, когда переворот не удалось совершить. А что, собственно, она действительно заслужила из всех тех страданий, что подарила ей жизнь? Ее создали той, что заслуживает боль. Ее превратили в ту, которую ненавидят, в ту, которую боятся, в ту, которая упивается муками других. Сколько невинных девушек она погубила из-за того, что была слепа от своей ненависти и гордыни? Сколько невинных девушек пострадало вначале от руки Зевса, а потом и от ее собственной? Гера обхватила колени руками и положила на них свою голову. Раннее утро дарило столь долгожданную прохладу после жаркой и душной площади Олимпийского комплекса. Глупая и слепая Гера, царица Олимпа, жена Зевса, дочь Кроноса и Реи. Слез не осталось, лишь тяжесть прошлого, которая с каждым днем давила на плечи Геры. Тяжесть и пустота — две главные спутницы Геры Олимпийской на протяжении последних веков. Откуда-то справа доносилась тихая поступь шагов по мягкой траве. Гера даже не повернула голову. Она всем своим хтоническим естеством ощущала, кто это, но видеть никого, а тем более его, ей не хотелось. — Уходи, — едва слышно прошептала она, не поднимая головы. — Тут тебе давно не рады. Ленивый смех Аида нарушил звенящую тишину. — Давно — это с самого создания Олимпа? — Аид будто бы тоже пришел насмехаться и издеваться. Гера не хотела поднимать головы, не хотела смотреть на первого в ее жизни предателя. Первого, но никак не последнего. Казалось, именно с предательством Аида все в жизни Геры будто бы пошло наперекосяк. — Можно быстрее к сути разговора? Я сейчас не настроена вести светские беседы, особенно с тобой, — безжизненно отозвалась Гера, подняв свою голову с колен. Пустота ее зеленых глаз обжигала, и улыбка медленно сползла с лица Аида. От его веселья не осталось и следа, и сам он выглядел так, будто бы вновь увидел их отца. Золотые волосы Геры блестели в лучах восходящего солнца, ее некогда мягкие черты лица стали острее. Она выглядела более исхудавшей, немного осунувшейся, но все такой же прекрасной с ее тонкими бровями, высоким лбом и пухлыми губами. Скулы и линия нижней челюсти острее выделялись на ее лице из-за впалых щек. Казалось, она все еще медленно приходила в себя после веков заточения, но даже молодильные яблоки Гебы не могли до конца стереть с лица Геры все то, что она пережила. — Если ты пришел посмотреть на то, что сделал со мной Зевс, и позлорадствовать, то можешь уйти и зря не тратить время. — Холод, сквозивший в ее голосе, было не сравнить даже с холодом Тартара. Даже Кронос не смог ее так сломить, как сломил сейчас Зевс. Аид будто бы прирос к земле, не смея шевелиться. Гера отвела взгляд, вновь положив голову на колени. Она безучастно куда-то смотрела, стараясь не думать о том, что произошло между ней и Аидом много тысячелетий назад, когда отец все еще был жив, а Зевс еще даже не родился. — Что он с тобой сделал? — наконец подал голос Аид. — Будто бы ты не знаешь. — Гера позволила себе едко ухмыльнуться. Это, пожалуй, единственное проявление всех тех отголосков, что сейчас бушевали в ее душе, пытаясь прорваться сквозь пустоту. — Ты стоял тогда вместе со всеми, безучастно наблюдая за тем, как меня заковывают в цепи. Гефест сказал тогда, что я заслуживаю такой участи. Скажи правду, брат, ты думал в тот момент так же? Аид сглотнул, когда Гера вновь подняла свои изумрудные глаза. Когда-то в них горел огонь жизни, сейчас же потухший взгляд будто бы делал их более прозрачными, выцветшими. — Что будет со мной после, тебя не волновало. Никого не волновало. — Она смотрела на брата, не отрываясь и даже не моргая. Сил на то, чтоб кого-то винить, не осталось. Где-то в голове все громче и громче звучал голос матери: «Это ты во всем виновата! Это ты во всем виновата! Это ты во всем виновата!». Словно маленький молоточек, эта фраза стучала по вискам, оставляя неприятные ощущения. Рея тоже не жалела свою младшую дочь. Если Гестия и Деметра купались в лучах материнской любви, Гера же удостаивалась лишь ее ненависти. Царица Олимпа медленно встала с мокрой травы. Ее белый хитон был весь в зеленых и коричневых пятнах. Она его сожжет, как сжигала каждый хитон после того, как его однажды надела. Запах Зевса въедался в каждую вещь, будоража внутри Геры неприятные чувства, которые она гасила лишь когда избавлялась от их источника. — Не стоит жалеть меня, Аид, от твоей жалости становится тошно, — холодно бросила Гера. — Себя бы лучше пожалел, рогоносец. Черные глаза Аида сверкнули чем-то опасным. Гере на это было плевать, как было плевать и на то, что с ней может сделать Аид. Хуже той пытки, что придумал ей Зевс, все равно уже не будет. Гера всегда была самой слабой из всех. Божественные дары, которыми Хаос наградил ее братьев и сестер, были уникальными, наделяли их безграничной силой и властью. Гере же досталась бесполезная возможность сочетать людей и богов браком, соединять то, что в соединении не нуждалось. Свою слабость она всегда старалась компенсировать своей исключительной красотой, умом, хитростью и, конечно же, талантом во владении ксифосом. Гера никогда не была сильна, но могла с помощью своей силы создать мощное смертельное оружие. Олицетворением этой ее ипостаси стал Гефест, ее нелюбимый сын, выковавший для своего отца Зевса из его собственных молний и грома материальное оружие, способное сразить кого угодно. Аид плотно сжал свои тонкие губы в одну линию. Его черные волнистые волосы, достигающие плеч, медленно развевались на легком утреннем ветру. Его нос с горбинкой, не раз сломанный в боях, было гордо вздернут. — Над тобой, братец, весь Олимп смеется, одна лишь храню молчание и то, потому что смеяться разучилась, — продолжила холодно Гера. При должной интонации, возможно, это сошло бы за издевку, но сейчас казалось, будто бы царица Олимпа просто констатировала неопровержимый факт. На самом деле Гера просто хотела, чтоб Аид скорее ушел. Ей было легче, когда он был на каком-то расстоянии от нее и от Олимпа, не возрождая в ней все то, что она так отчаянно хотела похоронить. — Похоже, цепи не научили держать тебя язык за зубами, сестра, — сквозь зубы процедил Аид. Если бы перед царем преисподней стоял кто-то другой, то он заметил бы лишь холодную ярость, но лишь Гера знала, что за всем этим скрывает лишь боль, которую Аид тщательно пытался скрыть ото всех. Но она не все. Милая невинная Персефона, казалось, очаровывала с первого взгляда. Так произошло и с Аидом когда-то очень давно. Он так глупо попался в сети дочери Деметры, что и сам не понял, как был готов положить к ее ногам все, что только мог, страшась лишь того, что девчонке будет всего мало, и когда-то всего этого ей может не хватить. Аид был тоже глуп и слеп, и за все это он сполна расплачивался сейчас. — Знаешь, если бы во мне хоть что-то осталось, я бы испытывала лишь радость от всей твоей боли. — Гера, казалось, даже и не думала останавливаться. Заключение выжгло в ней все, что только можно было выжечь, оставив лишь воспоминания. Они больше не приносили боли, не приносили страданий, она лишь помнила все то, что чувствовала, но воспроизвести все это более не могла. — Это расплата, Аид, за все то, что ты мне сделал. Жаль, я ее так поздно застала. Аид слегка опешил, будто бы не ожидал таких обвинений от нее. Он вновь взглянул на сестру, ожидая увидеть все, что угодно, только не умиротворенное спокойствие. Ее безжизненный голос было непривычно слышать, Аид привык лишь к яду, который сочился из его сестры. Сейчас не было даже его. Не было ненависти, гнева, злорадства, лишь безразличие. — Прежняя Гера придумала бы пытку сама и не стала бы дожидаться расплаты, последовавшей от кого-то другого, — вдруг произнес Аид. — А я и не стала, — хмыкнула Гера. — Посмотри, как быстро ты ко мне приполз после предательства своей любимой женушки, но вся правда в том, что ты никому не нужен, Аид. Даже мне. Она зашагала к выходу из лабиринта, пройдя мимо Аида, но тот остановил ее, схватив за запястье. — Ты тоже никому не нужна, Гера, и твои шрамы от кандалов тебе всегда об этом будут напоминать, — тихо прошептал Аид ей на ухо. Гера застыла на месте, не смея пошевелиться. Солнце давно вышло из-за горизонта, освещая своим светом Олимпийский сад. — Тогда почему же ты все еще здесь? — Гера медленно повернула голову к Аиду. Бездна ее зеленых глаз заставила бы отпрянуть кого угодно, только не Аида. Эту бездну он наблюдал каждый раз, когда спускался в Тартар. — По той же причине, по которой ты так старательно пытаешься выгнать меня с Олимпа, не желая больше меня видеть. Гера затаила дыхание, будто бы слова Аида вдруг открыли в ней что-то такое, что она пыталась закрыть всеми возможными способами. Цепи, в которые были закованы все ее чувства, все ее тайны, были близки к тому, чтоб лопнуть. Гера отчаянно пыталась возвести новые стены, похоронить все это под толщей земли, но это давалось ей с огромным трудом. Аид, бог царства мертвых, возрождал внутри нее те чувства, от которых она давно отрешилась. Гера знала, что внутри него бушует та же буря, что и внутри нее, но каждый старался ее сдерживать по своему, не позволяя ей вырваться наружу. Это было будто бы испытание для них обоих, будто бы состязание, которые никто не хотел проигрывать, и тем не менее, они давно уже были проигравшими во всей этой давней Олимпийской игре. — Я не хочу ничего чувствовать, Аид, — вдруг призналась она, удивив саму себя таким порывом искренности. Аид был единственным, кто дарил ей хоть какие-то приятные воспоминания, и он же поступил с ней хуже всех остальных. Он бросил ее, когда она нуждалась в помощи. Он оставил ее, не желая слушать правды. Гера хорошо помнила каждую секунду своих страданий, каждую слезу, которая текла по ее щекам, каждый свой крик и каждую свою мольбу. Никто не пришел и никто не помог. В первый раз она пережила, но во второй раз не смогла. — Гера… — выдохнул Аид ей прямо в губы, но царица Олимпа отпрянула, вызволив свою руку из мертвой хватки брата. — Оставь меня, Аид. Ты дважды сделал это без тени сомнений и без угрызений совести, сделай это и сейчас, — бросила она через плечо, идя в сторону Олимпийского комплекса. Аид так и остался стоять в центре лабиринта. Гера шла медленно, ей некуда было спешить. Утреннее солнце приятно согревало ее тонкую кожу, ставшую почти что прозрачной после веков заточения. Не сказать, что она соскучилась по солнечному свету, но ей было приятно ощущать его на своем исхудавшем лице. Весь Олимпийский комплекс спал после очередного бурного празднества, и поэтому Гера как никогда наслаждалась тишиной. Музыка Эвтерпы более не приносила удовольствия, веселье остальных богов лишь утомляло. Усталость — вот то единственное, что осталось в Гере. Смертельная усталость, которую ничем нельзя было развеять. Верховная богиня, оказавшись в своих покоях, быстро стянула с себя хитон, бросив куда-то на пол. Потом она его непременно сожжет, а сейчас сил не было даже на это. Казалось, разговор с Аидом ее полностью вымотал. Гера за все время после ее возвращения на Олимп ни с кем и не разговаривала, кроме Зевса, который удостаивал ее «честью» присутствовать на очередном празднестве, будто бы пытаясь добиться от нее хоть какого-либо проявления эмоций, хоть какого-то отпора. Сталкиваясь с холодным безразличием жены, Зевс всегда уходил ни с чем, более не продолжая диалог с женой; каждый ее ответ на любую его реплику заставлял его скучающе переминаться с ноги на ногу либо скрипеть зубами от злости. Гера подошла к столику, где покоились все ее украшения. Она медленно выплела золотой венец из своих золотистых волос, сняла золотые серьги, колье и многочисленные браслеты с рук. Все эти украшения неприятно давили своей тяжестью, от которой Гера отвыкла. Она всю свою жизнь любила золото, но сейчас она равнодушно смотрела на целую гору ювелирных изделий, принадлежавших ей, и это не вызывало никаких чувств. Надевала она их на празднества лишь по привычке, будто бы пыталась всех убедить, что за века заточения ничего не изменилось. В покоях Геры был ее личный лаконикум, баня, где она могла отмыться, ни с кем не пересекаясь. За века одиночества она отвыкла и вовсе с кем-то вести беседы, поэтому-то разговор с Аидом был так утомителен и поэтому ей хотелось как можно скорее снять напряжение. В личной бане верховной богини всегда поддерживалась нужная для нужд Геры температура, поэтому она незамедлительно перешла к ежедневным водным процедурам. Жар успокаивал ее. Ей было приятно вновь почувствовать тепло, от которого, она отвыкла и все никак не могла привыкнуть. Лаконикум представлял собой выложенное из тесаных камней помещение круглой формы. Комната для потения имела форму усеченного конуса, который сверху закрывался крышкой на бронзовых цепях. Все было выложено из камней белого и золотого цветов, любимого сочетания верховной богини. В центре размещался открытый каменный очаг, для топки использовался древесный уголь. Гера намазала тело маслом, затем взяла в руки стригиль и стала аккуратно очищать кожу, будто бы на ней все еще были следы многовековой пыли. У нее все никак не пропадало чувство, будто бы ей стоило продолжать работать стригилем, пока она не соскребет со своих мышщ кожу, которая пропиталась грязью. Она все терла и терла до красных следов на коже, до мелким ран и царапин, которые непременно заживут, в отличие от шрамов от цепей и кандалов. Остановилась она лишь тогда, когда от жара в лаконикуме было уже нечем дышать. Гера вышла из комнаты для потения, направившись к маленькому бассейну с холодной водой, в который богиня сразу же окунулась. Контраст жары и холода дарил приятные ощущения настрадавшейся коже Геры. Выйдя из лаконикума, верховная богиня насухо вытерлась полотенцем, а затем натянула на себя новый белый хитон с золотой вышивкой в форме меанта. Опоясывал его золотой пояс, украшенный так же меантом. После веков в оковах Гера совсем исхудала, потеряв былую идеальную фигуру, и потому хитон на ней буквально висел. Гера вернулась к столику с украшениями, чтоб взглянуть в отполированное до блеска серебряное зеркало. Это было единственное серебро в ее комнате, так как в золотом зеркале не было столь отчетливого изображения, а Гера всегда хотела быть уверенной в том, что выглядит идеально. Сейчас же она выглядела совершенно далеко от того идеала, каким раньше была. Жизнь постепенно возвращалась в свое привычное русло, и Гера выглядела заметно лучше, чем тогда, когда только прибыла, но она все еще казалось мертвенно-бледной тенью самой себя. Раньше она любила рассматривать себя, свое идеальное лицо и то, как она прекрасно выглядела, усыпанная своими украшениями, но сейчас ей хватило половины минуты для того, чтоб отвернуться и встать. Гера медленно прошла к окну и застыла у него, как могло застыть лишь древнее божество. Она не двигалась, не подавала признаков жизни, будто бы была атакована леденящим душу взглядом Медузы Горгоны. Каждый день она часами стояла у окна, устремляя свой взор куда-то вдаль, иногда прерываясь на то, чтоб что-то перекусить, когда приходили нимфы, прислуживающие ей. Если бы не ее помощницы, она бы забывала делать и это. Сад стал наполняться нимфами и молодыми богинями, когда солнце уже было в зените. Среди них была и Персефона, вечно полная жизни и радости. Гера сразу же отвернулась от окна и заметила Зевса в дверном проеме. Она даже не вздрогнула, и верховный бог это заметил. — Знаешь, мне кажется, я перестарался, — улыбка почти никогда не сползала с лица Зевса. Его короткие каштановые волосы разметались во всех стороны, а борода была небрежно уложена. Его серые с зелеными крапинками глаза внимательно наблюдали за женой, и в них искрилось что-то, что Гера не могла до конца понять. — Ты стала очень скучной, любовь моя. «Любовь моя»… Зевс говорил так каждый раз, когда готовил ей новую пытку, когда хотел задеть ее, ранить, заставить страдать. Раньше Гера вздрагивала и от этого. На лице верховной богини не дрогнул ни один мускул, она продолжала безучастно смотреть на мужа. — Думаю, тебе хватит фантазии придумать что-то, чтоб я стала для тебя интереснее, — хмыкнула Гера, оставшись стоять на месте. Она скрестила руки на груди, как всегда делала, когда разговаривала с Зевсом. Хоть эту привычку она перенесла через множественные пытки, унижения и боль. — И ты не дрожишь от одной этой мысли? — хохотнул Зевс, будто бы пугать Геру ему всегда нравилось больше всего. Гере хотелось рассмеяться, но она не могла себя заставить выдавить из своей глотки хотя бы едкий смешок. Она растянула губы в едкой ухмылке, всем видом показывая, что теперь любой замысел Зевса будет лишь пылью по сравнению с тем, что он уже сделал. — Вижу, что тебе понравились цепи, любовь моя, — Зевс перевел взгляд на кисти рук жены, где красовались шрамы. Гера даже не пыталась их прятать. Увидев вновь безучастный взгляд и безразличное лицо, Зевс будто бы даже разочаровался. За все то время, что Гера провела на Олимпе после своего освобождения, Громовержец всеми возможными способами старался выдавить из жены хоть малую толику ненависти, гнева, ярости, но безразличие Геры будто бы мешало всем его планам. Она больше не смотрела с ненавистью на его любовниц, не пыталась от них избавиться, не показывала всем видом свою ненависть к Зевсу и даже не пыталась его убить, отомстив за свое заточение. — Похоже, твоя любимая игрушка сломалась, любовь моя, — холодно вторила Зевсу Гера. — Можешь начинать искать новую. Хотя, возможно, у тебя уже есть кандидатура на столь завидное место, — Гера едва заметно кивнула в сторону окна, через которое можно было наблюдать за садом. Оттуда слышался звонкий смех Персефоны, играющей с нимфами в какую-то забавную для них игру. — Ты никогда не спрашивала у себя, почему я все еще не выкинул тебя с Олимпа? — настроение Зевса резко изменилось, Гера, казалось, задела его за живое. — Так вот, я тебе отвечу. С тобой всегда было весело играть, ты была действительно веселой игрушкой. Но, знаешь, что делают со сломанными, Гера? — Зевс выдержал паузу. — Их выкидывают. Громовержец внимательно смотрел на жену, ожидая ее реакции на его тираду, но ее лицо оставалось холодным и безучастным. Гера ничего ему не ответила, а он все стоял и ждал. Несколько минут молчания заставили его с силой ударить в стену и удалиться из покоев жены, бормоча про себя проклятья. С губ Геры неожиданно сорвался смешок. Они с Зевсом были связаны, и она сама их связала. Если он попытается «выбросить сломанную игрушку» (и лишь он мог бы это сделать на правах верховного бога), он отправится прямиком за ней. Смерть была желанным подарком для Геры, но смерть еще и Зевса была вдвое приятнее. Спустя столько веков пустоты внутри нее вдруг разлилось приятное тепло. Она наконец закончит эту бессмертную, полную боли и отчаяния жизнь. Она отправится к Хаосу, где ее не будет ждать ничего, кроме забытья и забвения. Гера хотела наконец забыть себя, забыть всех, кто ее окружал. Она не хотела помнить.